Когда никто не отвечает, я щелкаю пальцами мужчине рядом со мной. Рот Маттео поджимается, когда он поднимается, чтобы принести мне бокал красного вина.

Я ставлю его на стол, не прикасаясь к нему.

— И, конечно, — медленно произношу я. — Я пришла забрать нашего гостя.

Маттео ухмыляется. — Которого из них?

Я поворачиваю голову туда, где Лео сидит обмякший на стуле. Его лицо выглядит почти так же плохо, как у Джио, и я бы солгала, если бы сказала, что это зрелище не доставило мне, черт возьми, восторга. Я снова смотрю на Маттео.

— Я ожидала увидеть только одного. Откуда он взялся?

Он фыркает. — Это крыса из Фаско. Мы не любим крыс, не так ли?

По комнате проносится тихий гул веселья, шепот согласия, пока Маттео не поднимает руку, призывая к тишине.

— Вообще-то, ты как раз вовремя. — Он поднимается на ноги и подходит туда, где Джио начинает шевелиться. — Чтобы началось настоящее веселье. Мы ждали, когда он проснется.

Мой пульс учащается. — О?

А затем он запинается, когда Маттео берет что-то со стола. Он вертит жгут в руках, прежде чем поднять его, и его улыбка скривляется. — Хочешь первый удар? Мой маленький подарок тебе, Катарина.

Хлыст.

— В конце концов, — Маттео проводит пальцами по коричневой коже в своих руках, по массивной серебряной пряжке. — Ни одна вечеринка не будет хорошей без пиньяты. Я с нетерпением жду возможности увидеть, сколько времени потребуется, чтобы разбить эту.

Мой взгляд скользит к лицу Джио. К щели цвета индиго, которая смотрит на меня в ответ.

— К сожалению, — говорю я спокойно, — эта вечеринка закончена, Маттео. Я забираю его с собой.

Перемена скользит по его лицу. Возможно, раздражение из-за того, что я не подыгрываю в его маленькой игре. — Я так не думаю.

— Не испытывай меня, — мягко предупреждаю я его. — Тебе не понравится результат.

Дом шевелится у меня за спиной, и Маттео смотрит на него. — Кем бы ты была без своего сторожевого пса, Катарина?

Когда я не отвечаю, его взгляд становится отстраненным. Я напрягаюсь, когда его рука касается Джио. — Боюсь, я не могу позволить тебе уйти с ним.

От напряжения у меня сводит позвоночник. — Иерархия...

— К черту твою иерархию, — рычит он. — Я имею право на его наказание по всем законам, установленным Cosa Nostra. Он пытался убить меня. Его жизнь принадлежит мне.

— Это явно гребаное исключение, — огрызаюсь я ему в ответ. — Он наследник Фаско. Капо этого бы не допустили, и ты, блядь, это знаешь.

— Жаль, что их здесь нет, — почти поет он. — Если ты не собираешься подыгрывать мне, кузина, тогда уходи. Ты портишь атмосферу.

Ремень разворачивается, врезаясь Джио в живот. Низкое ворчание вырывается, когда ремень соединяется, оставляя на его коже рельефный красный рубец.

У меня перехватывает дыхание, когда он замахивается. — Хватит.

Но ремень снова врезается в него.

И еще раз.

Джованни

Сознание возвращается медленно, и, чёрт возьми, как бы мне хотелось, чтобы оно возвращалось ещё медленнее.

С осознанием приходит боль.

Тупая. Острая. Повсюду. Расходится волнами: по голове, по запястьям, по лёгким.

Я надеялся, что они прикончат меня быстро. Но, похоже, мне просто не повезло.

Комната перед глазами расплывается, как в тумане, когда я с трудом приоткрываю глаза.

Моргание не помогает, и я снова их закрываю.

Я иду, Никки.

Минута.

Час.

Я не уверен, сколько проходит времени, прежде чем линия огня проходит поперек моего живота.

Стон, вырывающийся из моего горла, звучит так, словно я подарил им победу.

Им. Ему. Маттео.

На этот раз я заставляю себя остаться. Чтобы снова не ускользнуть. Я наваливаюсь на боль, наваливаюсь на нее настолько, что, когда яростный рев разносится по комнате, я слышу его.

И я знаю, что у меня галлюцинации. Потому что она никак не могла быть здесь.

Пожалуйста, боже, не дай ей быть здесь.

Но мои безмолвные молитвы обречены, потому что я снова слышу ее. И на этот раз я открываю глаза одним гребаным усилием воли, сморгиваю слезы, застилающие зрение, и ищу ее.

Она противостоит Маттео через стол, черты ее лица искажены яростью, которой я никогда не видел на ее лице.

Сухие, потрескавшиеся губы шевелятся. Рассматриваю ее очертания в тщетной надежде, что у меня галлюцинации.

Катарина.

Но из моего голоса не доносится ни звука, даже когда я пытаюсь сглотнуть. Пробую еще раз.

И она все еще смотрит на эту пизду. Лицом к лицу, их голоса звенят, а я пытаюсь расслышать хоть что-то сквозь гул в ушах.

Он чуть ослабевает, когда я смотрю на неё. Думаю, какого чёрта она здесь, молю, чтобы она ушла.

Ее слова проникают в меня, сильные и уверенные, и я не уверен, что когда-либо чувствовал что-то подобное. Даже когда она борется.

Ради меня.

— Тогда скажи мне, чего ты хочешь, — рявкает она. — Что ты согласишься получить в обмен на справедливое возмещение, Маттео. Выкладывай.