Проходит долгая секунда. Затем он кивает. Но он сжимает руки вместе на коленях, сжимая их достаточно сильно, чтобы костяшки побелели. Он пытается сдержать себя.

Облегчение и тревога переплетаются во мне, но я не показываю этого. Я просто осторожно двигаюсь к краю кровати и сажусь, оставляя несколько футов пространства между нами. Одна нога всё ещё твёрдо стоит на полу на случай, если мне нужно будет выйти из зоны его досягаемости. Потому что всё в нём кажется, будто его тело постоянно хочет либо ударить, либо оттолкнуть. Это так болезненно не похоже на Джуда, что мне трудно сдерживать слёзы.

Но я складываю руки на коленях, чтобы удержать их неподвижными, и тишина тянется между нами. Это не комфортно… но это не жестоко и не зло.

Затем, наконец, он нарушает тишину. — Тебя здесь не должно быть. Ты не понимаешь.

— Тогда помоги мне, — говорю я, мой голос мягче теперь. — Помоги мне понять.

Горький, грубый смех срывается с него. — Ты — проблема, — говорит он так, будто его заставили в это верить. Потому что он говорит не с крайней убеждённостью. Скорее… с колебанием.

В груди сжимается, но я не отвожу взгляда.

— Это он сказал, — продолжает Джуд, его взгляд на секунду впивается в мои глаза, прежде чем снова отвестись. — Что ты была причиной, по которой мне продолжало быть больно.

Я медленно вдыхаю, заземляясь. — Я знаю.

— Ты не знаешь, — сразу рявкает он. — Ты не знаешь, что он сделал — что он заставил меня делать, когда я думал о тебе. — Он замолкает, задыхаясь. — Когда я… когда я смотрел на твоё лицо.

Чувство, будто меня снова душат, но я держусь. — Ты знаешь, что я не причина твоей боли, да?

Его выражение искажается, боль пробивается сквозь гнев. Его тело дёргается, будто само воспоминание наказывает его. — Ага.

Я не приближаюсь и не давлю. Я просто сижу с ним. Потому что это будет происходить. Я не могу исправить его сразу, даже если хочу этого больше всего на свете. Я могу только сидеть здесь как женщина, которая любит его и не сдастся. Я ненавижу, что он едва может смотреть на меня несколько секунд из-за того, что Алексей с ним сделал.

Его дыхание снова начинает выравниваться, медленно, будто худшая часть этого эпизода проходит.

— Почему ты приставил пистолет к голове, Джуд? — спрашиваю я, мой голос мягкий.

Он смотрит на кровать между нами. — Я не могу смотреть на твоё лицо. — Его горло сжимается, когда он сглатывает. — Это как будто я ненавижу тебя, но я не ненавижу. И я… я не доверяю себе рядом с тобой сейчас. Мой разум болит. Это, блядь, болит. Я чувствую, что больше не могу контролировать это. Если я не могу жить нормальной жизнью… я не хочу жить.

— Мне жаль, — шепчу я. Даже если я хочу сказать больше, я не говорю. Я выдыхаю, проходят минуты. Или секунды. Я не знаю точно, потому что время здесь не кажется реальным. В конце концов я встаю, осторожно, чтобы не испугать его. Его взгляд снова скользит ко мне, отслеживая движение, но он не реагирует.

— Я вернусь, — говорю я ему. — Помни, ты в безопасности. Я не причиню тебе боли. Алексей тоже не причинит. Его здесь нет. Никто не накажет тебя ни за что.

Он не отвечает. Но он трясётся и потеет. Его тело выглядело так, будто он был в боли всё это время, позволяя достаточно энергии, чтобы замечать нас. Но я чувствую, что как только я уйду, ломка снова утянет его. Он держится ради меня.

Я отступаю к двери, моя рука находит ручку. Я задерживаюсь там на секунду, глядя на него ещё раз, прежде чем наконец выскользнуть из комнаты. И когда дверь тихо закрывается за мной, моя рука прижимается к грудине.

Спокойно. Я сделала это. Он не был таким жестоким, как раньше. Он знает меня. Он знает Майка. Хорошо.

Майк, Рэйф и Хизер сразу встречают меня, сканируя моё лицо и проверяя, как я справляюсь.

— Ты в порядке? — спрашивает Хизер, мягко беря меня за руки.

— Я в порядке, — говорю я, мой голос удивительно ровный.

— Я думал, он сделает это, — бормочет Майк, прижимая салфетку к разбитой губе. Его глаза красные, будто он плакал здесь. — Я думал, что сейчас увижу, как мой лучший друг размажет свои мозги по стене. — Свежие слёзы появляются в его глазах после того, как он произносит это вслух.

Я проглатываю ком в горле. — Я тоже.

— Он позволил тебе сесть на кровать. Это прогресс, — добро добавляет Хизер. — Он кажется более присутствующим. Это лучше, чем когда он видел тебя той ночью, когда даже не помнил тебя.

— Ага, — вздыхаю я, проводя рукой по волосам, пытаясь упорядочить мысли. — Это… это обусловливание, — тихо говорю я. — Не потеря памяти. Не совсем. Он всё ещё знает, кто я. Он помнит меня. Но что бы Алексей ни сделал… он перестроил то, как его мозг реагирует на меня. — Я прочищаю горло. — Если меня использовали во время пыток — моё лицо, мой голос, всё, что напоминало ему обо мне — то его тело больше не воспринимает меня как безопасное. Оно воспринимает меня как то, что причиняет боль.

Я качаю головой, пытаясь осмыслить это.