Но жизнь не всегда как в кино. Глупо рвать себя на части из-за гипотетического, которое никогда не было возможным…но с тех пор, как мы снова в жизни друг друга, я просто продолжал разбивать ей сердце. Был ли я всегда обречён делать это с ней?

Эмма лежит неподвижно под белыми больничными одеялами. Машины тихо гудят вокруг неё, мягкие, ритмичные сигналы заполняют комнату.

Трубка в её горле.

Я шатаюсь, внезапно нуждаясь в чём-то, чтобы удержать себя прямо. Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что схватился за самого врача. Он любезно жестом показывает мне сесть на стул рядом с её кроватью. И когда я опускаюсь на подушку, я чувствую, как моё сердце увядает ещё немного от ущерба, который вижу. Кто-то такой красивый и добрый никогда не должен переживать это. Никогда не должен выглядеть так или чувствовать что-то, кроме безусловной любви.

Я покажу ей. Я проведу остаток своих дней, показывая ей, как что-то такое драгоценное можно так яростно любить. Если бы я мог разрезать своё тело и предложить свою душу, чтобы она жила, я бы, блядь, сделал это.

Синяк на стороне её лица, где Алексей ударил её раньше. Её кожа бледна под тусклым светом, волосы разметались по подушке тёмными волнами. На одну ужасную секунду она даже не выглядит как кто-то, кто снова проснётся.

В груди сжимается так сильно, что физически больно дышать, когда моя рука находит её. Они тёплые, слава богу. Но её пальцы не сжимаются в ответ. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прижимаясь лбом к ним, пока глаза снова горят.

Врач заходит дальше в комнату, мельком взглянув на Эмму, прежде чем снова посмотреть на меня. — Мисс Истон потеряла значительное количество крови до прибытия. Во время операции её сердце ненадолго остановилось.

Я даже не могу говорить. Я просто смотрю на него, пока моя рука сжимается вокруг руки Эммы.

— У неё была клиническая смерть на столе на короткое время. Нам удалось успешно реанимировать её, но из-за травмы, которую перенесло её тело, мы приняли решение поместить её в медикаментозную кому.

Мой мозг физически не может обработать слова достаточно быстро.

Клиническая смерть.

Её сердце остановилось.

Мой взгляд снова возвращается к Эмме, паника поднимается в горло. Она выглядит точно так же, как три секунды назад, но теперь каждая машина вокруг неё кажется пугающей вместо обнадёживающей. — Когда она проснётся? — спрашиваю я.

Врач колеблется. — Мы не знаем, — признаётся он. — Некоторые пациенты просыпаются довольно быстро после снижения седации. Другим требуется больше времени, особенно после тяжёлой травмы.

Ужасное давление нарастает за грудиной. — Так вы говорите, что не знаете, когда она вернётся ко мне. — Слова выходят тише, чем я хочу.

Врач не поправляет меня. — Она стабильна сейчас, — говорит он вместо этого. — Это хороший знак. Но вы правы. Мне жаль.

Стабильна. Я ненавижу это слово. Потому что стабильна всё ещё значит, что это могут отнять у меня. Мне внезапно становится дурно, когда я снова смотрю на Эмму, на аппарат ИВЛ, дышащий за неё, на синяки на её лице, на её руку, безжизненно лежащую в моей. Несколько часов назад она кричала моё имя в горящем особняке. Теперь она безмолвна, застыла где-то, куда я не могу последовать.

Врач изучает меня ещё мгновение, прежде чем снова заговорить, мягче на этот раз. — Говорите с ней. Слушание знакомых голосов может помочь больше, чем люди осознают. Если вам что-то понадобится, позовите одну из медсестёр.

Затем он тихо покидает комнату, и я остаюсь с ней один.

— Ты вымотала меня до смерти, — дрожаще шепчу я.

Машины отвечают вместо неё.

Я тяжело сглатываю, прежде чем наконец заставить себя снова посмотреть на неё. — Я знаю, что ты не слышишь меня, — тихо шепчу я, большой палец осторожно гладит её костяшки, — но я всё равно буду говорить, потому что, если я не буду, я думаю, что действительно могу сойти с ума.

Мой смех выходит сломанным. Я смотрю на её лицо долгое мгновение, прежде чем снова заговорить.

— Знаешь, в зале ожидания, пока я сидел с Хизер…я вспомнил кое-что. — Я улыбаюсь про себя. — Помнишь тот ресторан за Портлендом? — тихо спрашиваю я. — Та паршивая круглосуточная забегаловка с мигающей вывеской, куда мы ездили после похода?

Мой большой палец медленно скользит по её коже.

— В один из тех разов на тебе был тот огромный серый свитер, который ты украла у меня, потому что говорила, что он так сильно пахнет мной. — Мой голос слегка срывается от воспоминания. — И ты испачкала весь рукав сиропом, потому что была полусонной, пытаясь есть блины, которые тебе так хотелось. Так что, очевидно, я не собирался заставлять тебя пахнуть сиропом всю оставшуюся дорогу домой.

Образ встаёт передо мной так реально, что я почти вижу это. Эмма тихо смеётся в нашей палатке в три часа ночи. Дождь шёл так сильно, что мы едва слышали друг друга, задыхаясь в стонах. Затем её милые ноги в носках, поджатые под неё в кабинке напротив меня на следующее утро…