Рэйф кивает. — У нас есть то, что мы смогли извлечь с флешки одного из наших… — он замолкает на мгновение, его ледяные глаза метаются ко мне. — Друзей.

Я переминаюсь с ноги на ногу, скрещивая руки.

— Кто этот друг? — спрашивает Леви.

— Адриана Бриттон, — быстро отвечаю я. — Она мертва.

Тяжёлый момент тишины опускается между нами. Рэйф и Адела были рядом, когда Адриана врезалась в преследующие нас машины. Она спасла нас. Дала достаточно времени, чтобы вызвать скорую для Майка. Иначе…

Его бы здесь не было.

— А, — Леви кивает, улавливая эмоциональный вес. — У вас есть эта флешка?

— Да. Она принадлежала Нолану Маршаллу. Он тоже мёртв, но его убил непосредственно Алексей. — Адела медленно скрещивает руки. — Достаточно, чтобы показать намерение манипулировать восприятием, — поправляет она. — Не только то, что его заставили делать. То, что он хотел, чтобы люди думали, что он выбрал.

Леви впитывает это без перерыва, его выражение не меняется, но его внимание теперь полностью сосредоточено на последствиях, а не на людях перед ним. — Виновен он или нет, я должен защищать его. Мы всё обсудим по мере продвижения в Штаты, — говорит он наконец.

Через коридор дверь ненадолго открывается и снова закрывается, и я мельком вижу персонал, снующий где-то в глубине больницы. Эмма всё ещё за этими стенами, и я уже отчаянно хочу вернуться к ней. Всё, что я делаю здесь, всё ещё вращается вокруг её болезненного отсутствия.

Леви отступает на шаг, уже двигая разговор вперёд. — Все вы останетесь на связи, — говорит он. — Никто не покидает это учреждение без разрешения. — Он смотрит через плечо в коридор, понижая голос. — Им сказали пока задержать вас здесь. Многое случилось сегодня ночью, включая смерть в больших масштабах. И особенно потому, что замешаны иностранные граждане…им нужно провести расследование.

Рэйф кивает, принимая это без сопротивления. Адела делает то же самое, хотя её глаза на мгновение скользят ко мне.

— Это нормально, — бормочу я.

— Я ценю, что ваши друзья помогают с переводом, — говорит Леви, поворачиваясь к двери. — Отдохните. Я скоро вернусь.

После того как он уходит, Адела сразу поворачивается ко мне. — Я знаю, как мы вытащим тебя из этого.

Глава 39

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь, задыхаясь от крика. Моё тело отрывается от дивана до того, как мозг успевает догнать, паника разрывает меня так сильно, что на одну дезориентированную секунду я искренне думаю, что снова там. В подвале. С голосом Алексея, требующим, чтобы мой внутренний демон подчинился, пока Эмма царапает мои запястья под моими руками.

«Подчиняться».

Команда эхом отдаётся в голове, как выстрел. Испуганное лицо Эммы вспыхивает за глазами, пока мои пальцы сжимаются вокруг её горла из-за двух слов, которые были вбиты в мою голову снова и снова.

Я делаю жестокий вдох и почти спотыкаюсь о больничную койку рядом, всё моё тело мокрое от пота, пока комната медленно возвращается в фокус кусок за куском. Хорошо…Эмма всё ещё здесь, дышит, и монитор всё ещё пищит.

Я опираюсь одной рукой о край её матраса, опуская голову, пока мой пульс бешено колотится. В комнате темно, кроме слабого голубого свечения мониторов и бледного серого света, просачивающегося через окна с видом на Москву. Снег медленно падает снаружи, покрывая город мягкой белизной. Он почти растаял, но снова пошёл прошлой ночью во время новой зимней бури.

Пять дней.

Прошло пять дней с тех пор, как Эмма перестала дышать на операционном столе. С тех пор, как Адриана умерла. С тех пор, как я убил Алексея.

Я долго смотрю на свою девочку, пытаясь заземлиться в ровном подъёме и опускании её груди под одеялом. Аппарат ИВЛ убрали, слава богу, но вокруг неё всё ещё достаточно машин, чтобы напоминать мне, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Моё дыхание постепенно выравнивается, когда я провожу рукой по лицу. Бинты на костяшках раздражают, но медсёстры продолжают наносить мазь и перевязывать их. Я почти не спал. А когда мне удавалось урвать несколько часов отдыха, кошмары всегда вырывали меня, блядь, обратно. Интересно, как долго это будет продолжаться.

Иногда я всё ещё слышу голос Алексея, когда в комнате слишком тихо. Или чувствую пульс Эммы, сильно бьющийся под моими руками до того, как я пришёл в себя в подвале. Это воспоминание уничтожает меня каждый раз, когда я думаю о нём. Я душил её дважды. В первый раз я действительно почти убил её. Я едва помню это, но вижу фрагменты то тут, то там.

Я медленно опускаюсь на стул рядом с её кроватью и протягиваю руку к её. — Вчера ты пошевелила пальцами, — тихо говорю я, голос грубый от недосыпа. — Врач сказал, что это хорошо.

Нет ответа.

Тишина здесь стала своего рода пыткой. Дни, измеряемые графиком приёма лекарств, сменой капельниц медсёстрами и редкими движениями её пальцев, когда я держу её руку достаточно долго.