Я смотрю на маленький столик у дивана, где нетронутые контейнеры с едой сложены рядом с бутылками воды и бумагами, которые Леви продолжает приносить. Юридические документы, заявления, временные линии…вопросы, на которые я едва помню, что отвечал, честно.

Я почти не покидал эту комнату, кроме как чтобы навестить Майка. И даже тогда вина следует за мной по каждому коридору. Персонал больницы теперь меня узнаёт. Некоторые пялятся, осознавая, кто я, из статей в интернете. Другие полностью избегают зрительного контакта. Некоторые смотрят на меня с жалостью.

У меня всё ещё нет социальных сетей на телефоне. Я не думаю, что смогу вынести то, что говорит мир. Вместо этого мой мир сузился до этой комнаты.

До этой девушки.

Тихая вибрация привлекает моё внимание к стулу, где лежит телефон Эммы, заряжающийся рядом с моим. Я тянусь к нему, скорее по привычке. Её мама написала раньше, прося новостей, и моя грудь всё ещё болит каждый раз, когда я отвечаю на вопросы, на которые сам не знаю ответов.

Она скучает по своей дочери, а я чуть не дал её убить. Блядь…я чуть не убил её.

Я осторожно разблокирую экран, прежде чем снова открыть сообщения, но мой большой палец замирает, когда я замечаю маленькую иконку Instagram. Я даже не знаю, зачем открываю приложение. Может быть, потому что пять дней в больничной палате оставляют слишком много времени для воспоминаний. Может быть, потому что я в ужасе, что есть части Эммы, которые я никогда не верну после этого. Я хочу услышать её голос в её видео и увидеть, как она улыбается с Хизер и прижимается к Нове на диване. Но когда я открываю его…я понимаю, что это не её основной аккаунт.

Мои брови сходятся, когда я смотрю на этот приватный аккаунт без фото профиля, постов или подписок. Ну, кроме одной.

Я.

Пустой звук вырывается из моего горла.

Господи Иисусе.

Годами я думал, что она ненавидит меня. Думал, что блокировка её была милосердием, потому что видеть, как она двигается дальше, уничтожило бы меня. Между тем она всё ещё была здесь так, как я никогда не видел, стояла на краю разрушенной моей жизни, наблюдая издалека, где не могла причинить мне боль. Или где не могла перестать любить меня.

Моё зрение внезапно расплывается. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прежде чем слёзы успевают упасть на одеяло между нами, истощённое горе снова выливается из меня. На этот раз они приходят тихо, вместо моих больших эмоциональных срывов несколько дней назад. Просто безмолвные слёзы, скользящие по моему лицу, пока рассвет медленно освещает комнату.

— Я так устал, Эм, — дрожаще шепчу я. — Я не знаю, как делать это без тебя.

Признание висит между нами. Мой большой палец слабо скользит по её костяшкам, когда ещё одно воспоминание всплывает из двух ночей назад.

Рэйф был со мной некоторое время, пока Эмма спала. В комнате было темно, кроме огней города снаружи, и он сидел в кресле рядом с моим с перевязанной и зашитой рукой под чёрной рубашкой. Какое-то время никто из нас не говорил. Мы просто слушали мониторы.

Затем, в конце концов, он посмотрел на меня и сказал: — Ты знаешь, что это не заканчивается, когда ты уйдёшь отсюда, да?

Я помню, как смотрел на него и был слишком истощён, чтобы даже ответить после того, как рыдал раньше.

— Тебе нужна помощь, Джуд.

Я тяжело сглотнул, глядя на спящее лицо Эммы. — Я почти убил её.

Рэйф долго молчал после этого. Затем его рука тяжело легла на моё плечо. — И ты остановился.

— Мне плевать, чувак, — сказал я.

Он просто вздохнул и посмотрел на меня. — Когда ты выберешься из всего этого, пожалуйста, сходи на терапию. Не позволяй этому дерьму убить тебя. Поверь мне, Адела спасла мою жизнь, когда заставила меня пойти.

Я закрываю глаза сейчас, вспоминая это. Его слова должны утешать меня. Вместо этого страх оседает в груди сильнее с каждым днём. Логически я понимаю, что терапия может помочь мне. Но я хотел бы просто загнать всё в тёмный угол разума и запереть его нахрен. Мне страшно.

Потому что что, если она проснётся и вспомнит всё? Что, если она теперь видит меня иначе? Что, если, когда Эмма наконец снова откроет глаза, она посмотрит на меня и увидит именно то, во что Алексей меня превратил?

Я, должно быть, заснул в какой-то момент. Моё тело наполовину сложено в кресле у кровати Эммы, голова наклонена вперёд, где она покоится на матрасе рядом с её неподвижной рукой. Мои пальцы лежат на её бёдрах поверх одеяла, наслаждаясь теплом её тела. Шея болит от угла, и в костяшках под бинтами пульсирует тупая, постоянная боль.

Я вздыхаю, истощение снова тянет вниз, но затем я замираю, чувствуя движение. Пальцы. Медленно перебирающие мои волосы.

Это сон. Должно быть. Это, должно быть, мой мозг наконец ломается после пяти дней ожидания того, что он не мог гарантировать.

— Джуд.

Мои глаза распахиваются, мой взгляд сразу находит эти красивые, медово-карие глаза. Смотрящие на меня.