Андреа плакала почти каждый раз, когда просыпалась, в течение трех месяцев, со дня своего рождения. Я тоже молчал, в отличие от ее громких, икающих, пулеметных воплей, отдававшихся в моих барабанных перепонках, когда я прижимал ее к своему плечу и похлопывал по спине, пытаясь помочь ей найти отрыжку, которая облегчила бы ее желудок. Я ходил взад-вперед, взад-вперед, держа ее на руках в крошечной спальне в подвале, в которой спал с детства, отчаянно пытаясь убаюкать ее.

Моя мама хотела помочь мне в те первые мрачные недели после приезда Андреа, но мой отец каждый раз останавливал ее. “Она должна сделать это сама, Джанин. Это кровать, которую она застелила. Теперь ей придется спать в ней”.

Когда он это сказал, я чуть не расхохотался вслух, потому что в то время я так мало спал. Все, чего я хотел, — это лечь в постель, застеленную или неубранную, где я мог бы закрыть глаза, зная, что получу несколько часов непрерывного отдыха.

Когда Андреа не плакала, она кормила грудью. Это было единственное, что, казалось, успокаивало ее, поэтому я кормила ее так часто, как она могла, пока мои соски не потрескались и не начали кровоточить.

К концу этих первых трех месяцев я был в отчаянии. Поспать, чтобы кто-нибудь сказал мне, что все наладится, чтобы кто-нибудь обнял меня пока я плакала.

Когда моя малышка впервые улыбнулась мне — на этот раз послушно, с карими глазами, ясными и ищущими, а не сморщенными и сердитыми, — я разразилась громкими слезами, которые не могла сдержать. Она была просто такой красивой. Эта улыбка разбила мое сердце и в то же время воспарила. Это также сказало мне, насколько подавленной и ужасной я себя чувствовала, если одна маленькая улыбка могла разбить меня вдребезги, как стекло.

Я знала, что не смогу выжить без улыбки, даже такой идеальной.

В тот день тяжелые шаги на лестнице заставили меня вытереть глаза так быстро, как только могла. По ритмичному топоту я поняла, что это мой папа, а не мама. Я натянула рубашку для беременных, чтобы прикрыться, и вытерла мокрый рот Андреа рукавом. Она разочарованно поджала губы и приготовилась закричать, еще не закончив кормление. В коридоре послышались шаги, затем они смолкли. Дверь в детскую на цокольном этаже оставалась закрытой.

Через несколько секунд в щель под дверью просунулся конверт в красно-белую полоску, который я узнала из маминой коллекции канцелярских принадлежностей. Затем в коридоре снова раздались шаги и поднялись по лестнице.

Не решаясь уложить Андреа в кроватку из-за страха, что она разрыдается, я прижала ее к своему плечу и наклонилась, чтобы поднять письмо, лежащее на полу.

Записка была написана почерком моего отца. Читая эти слова, я представляла себе его низкий, нежный голос, который каждый вечер на закате созывал цыплят с нашего двора в курятник.

Нашей Дорогой Сабине,

Мы с твоей матерью хотим для тебя самого лучшего. Теперь ты понимаешь это благодаря той прекрасной маленькой девочке, которую ты произвела на свет. Я знаю, ты тоже хочешь для нее лучшего. Ты хорошая девочка и хочешь быть хорошей матерью.

Но иногда желать лучшего для наших детей недостаточно. Не тогда, когда тебе шестнадцать.

Наблюдать, как вы боретесь с беременностью, а теперь и с материнством, было нелегко. Так много раз нам хотелось вмешаться и избавить вас от вашего выбора. Однако быть родителем означает принимать трудные решения.

Андреа заслуживает лучшей жизни с матерью и отцом. Стабильный дом. Есть так много родителей, которые отчаянно хотят ребенка. Ты можешь дать ей такую жизнь. Ты не откажешься от нее. Ты дашь ей больше. И когда-нибудь, когда ты действительно будешь готова, у тебя будет возможность стать матерью правильным образом.

Мы любим тебя. И мы любим Андреа. Мы знаем, что ты поступишь правильно.

С любовью, твои родители

Когда я перечитал письмо во второй раз, Андреа издала недовольный писк, уткнувшись мне в грудь, и я понял, что слишком крепко сжимаю ее пухлое бедро. Она икнула, потом взвизгнула, и я опустился на ковер, глядя на письмо в своей руке.

Мои родители пытались сказать мне то же самое еще до рождения ребенка. Они предупредили меня, что моя жизнь как незамужней матери, которая даже не успела закончить среднюю школу, будет трудной.

Не то чтобы я раньше думала, что они неправы. Я сама была в ужасе от того, что у меня будет ребенок, когда я была еще ребенком. Но я уже влюбилась в ту чудесную движущуюся размытую каплю, которую увидела на экране УЗИ на своем первом приеме у врача.

Тем не менее, любовь, которую я испытывала к своей малышке, когда она появилась на свет, была более сложной и болезненной, чем я могла себе представить. И нити сомнения и ужаса, которые росли, пока я ходила взад и вперед, нянчилась с ребенком, плакала и жаждала уснуть, быстро превратились в то, что ощущалось как веревка на моей шее.

Впервые я посмотрела на пухлые, заплаканные щечки моего ребенка и позволила себе почувствовать ужас от принятого мной решения.

Меня было для нее недостаточно.

Мне никогда не суждено было стать такой матерью.