Адриана прищуривает глаза, но мне наплевать. Мы едем в лифте в тишине. Чем выше мы поднимаемся, тем сильнее сжимается у меня в груди. Нолан копается в своем телефоне, Адриана что-то напевает себе под нос, и Мика ловит мой взгляд. Взгляд, которым он одаривает меня — наполовину испуганный, наполовину предупреждающий, — говорит, что ты знаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Двери открываются, и Алексей ждет, высокий и подтянутый, в сером костюме. Он выглядит как деньги и злоба в человеческом обличье. “А, мальчики”, - говорит он, разводя руки, как будто приветствует семью. Он слишком сильно хлопает меня по плечу, от его одеколона у меня щекочет нос. “Вы выглядите лучше. Как следует отдохнешь на своем маленьком перерыве, пап?

Я натянуто улыбаюсь ему. - Что-то вроде этого.

Он смеется, затем смотрит на Адриану. - Пусть так и будет.

В пентхаусе пахнет дорогим ликером и сигаретным дымом. Окна от пола до потолка выходят на огни города. Маленький оркестрик играет в углу вместо отвратительного плейлиста, который был в прошлый раз, когда Адриана каталась на мне перед всеми их богатыми друзьями.

Мика бормочет: “У меня от этого места гребаная крапивница”.

Я издаю смешок и беру напиток с подноса, просто чтобы было что подержать в руках.

Алексей указывает на угловой столик, за которым сидят несколько мужчин в костюмах — очевидно, клиенты. “Сегодня вечером мы празднуем партнерство”, - говорит он. “Но один из наших друзей становится...холодные ноги”. Смотрит на меня. “Ты возьмешь его на нас после быстрой производительности. Спой что-нибудь красивое”.

Я киваю, сжимая челюсти, и меня внезапно подташнивает. Черт побери. Мой взгляд метнулся к Нолану.

“Я рассказал ему, насколько ты полезен”, - говорит он со злой усмешкой. “На тебя и твой гнев действительно стоит посмотреть”.

Конечно, черт возьми, ты это сделал.

Я прочищаю горло. - Конечно.

Алексей ленивым взмахом руки отмахивается от небольшой группы. Поэтому я делаю то, что делал всегда. Я выступаю.

Я сажусь на табурет на сцене, огни города горят у меня за спиной сквозь стекло. Один микрофон. Моя старая гитара. Здесь все еще слабо пахнет дымом, виски и ночами, которые я не могу вспомнить.

Мика сидит за стойкой бара, пристально наблюдая за мной, и это говорит о том, что он знает, что я не в порядке. Мои вены пульсируют, а пальцы дрожат, когда я пробую аккорд. В комнате становится тихо. Гул города стихает. И тогда я начинаю.

Мои пальцы нащупывают струны, словно мышечная память. Мелодия звучит низко и грубо, поднимаясь откуда-то из моей груди. Мой голос срывается на первом куплете, но я продолжаю, слова изливаются, как моя гребаная грязная душа:

“Шел сквозь тени, гоняясь за пламенем,

Мелькнул отблеск света, но так и не узнал ее имени.

Все еще горит искра, которая отказывается гаснуть,

Я найду дорогу домой в том беспорядке, который сам заварил”.

Толпа наклоняется. Головы наклоняются, некоторые раскачиваются. Но я их не вижу. Я вижу ее. Руки в краске, волосы распущены по плечам, она улыбается мне. Она единственный человек, с которым я по-настоящему нежен. Моя ярость - чудовище, царапающееся под моей кожей, отчаянно желающее вырваться на свободу и разорвать каждого из этих ублюдков в клочья. Я крепче сжимаю микрофон, выдавливая следующий куплет:

“В пепле есть золото, я клянусь, что это правда,

Огонь все еще помнит твой цвет.

Это легче. Вселяет надежду. И из-за этого бьет сильнее. Публика это проглатывает. Я чувствую энергию, ее пульсацию, разливающуюся по залу. Адриана сидит за барной стойкой, закусив губу, ее взгляд скользит по моей груди, как будто я принадлежу ей. Я отвожу взгляд, пока меня не стошнило. Вместо этого я снова нахожу Мику. Он наклоняется вперед, упершись локтями в колени, легкая улыбка растягивает его губы. Он знает. Он, блядь, знает, о ком я пою.

Свет разгорается ярче. Мир сужается до вибрации гитары под моими пальцами, слабой дрожи в моем голосе, когда я снова начинаю припев. Лица расплываются в очертания. Поблескивают очки. Но меня здесь нет, не совсем. Мне снова девятнадцать, я играю для нее на полу в своей спальне, ее смех сливается с мелодией.

Последний аккорд слишком долго висит в воздухе, прежде чем раствориться в тишине. На мгновение никто не двигается. Затем раздаются аплодисменты. Это полномасштабно, громоподобно и искренне. Алексей откидывается на спинку стула, улыбаясь как демон.

Я спускаюсь с табурета, ремень гитары соскальзывает с моего плеча.

“Вот так, - с ухмылкой восклицает Алексей, - и продают душу”.