Моя губа разбита в том месте, где я вчера упал на сцену. Татуировки и следы от беговых дорожек расползаются по обеим моим рукам. Половину из них я даже не помню, когда получил. Осталось всего несколько воспоминаний о том времени, когда музыка все еще казалась захватывающим сном. Когда она все еще была моей.

Эмма Истон.

Одно это имя разбивает меня, как гребаный кувалда. Я облокачиваюсь на стойку и дышу, превозмогая тупую боль за ребрами. Мы должны были сделать это, она и я.

Просто двое глупых детей с большими мечтами и необузданными сердцами, думающих, что наша любовь переживет все. Ей было шестнадцать, когда мы впервые встретились на вечеринке у моей сестры. Мне было семнадцать, и я притворялся, что знаю, кто я такой, черт возьми. Мы были неразлучны. Каждый уик-энд посвящал ее наброскам, пока я писал тексты в Oregon sun. Мы поклялись, что создадим что-то большое из ничего. В конце концов, мы были креативщиками. Такого рода вещи были легки для нас, у нас в крови.

Потом позвонили с лейбла. Гребаный Нолан Маршалл. Сказал, что может сделать меня звездой и что у меня такой голос, который может обеспечить нам будущее. Мне было двадцать, когда я оставил ее рыдающей на крыльце. Я солгал сквозь зубы и сказал ей, что так будет лучше и что она заслуживает кого-то получше. Ничего не сказал ей о крови на моих руках или о долгах, в которые меня внезапно вынудили влезть.

Семь лет спустя я все еще плачу.

После нее я никого не любил. Никогда не пытался. После такого человека больше не влюбляешься. Ты просто ищешь отвлечения, которые не так жгут. Наркотики, толпы...все это просто шум, чтобы заглушить ее воспоминания. Моя музыка перешла от соула к статике, и где-то на этом пути я перестал пытаться вырваться из себя.

Сейчас мне двадцать семь, меня выбросило на берег еще до того, как я начал по-настоящему жить. Поклонников больше, чем когда-либо прежде, даже если я всегда выгляжу так, будто до смерти мне остался всего день. И, что ж, так и есть. Очевидно.

- У меня болит грудь, ” бормочу я.

Мика появляется в дверном проеме, его худощавое тело заполняет рамку. “Это потому, что твое сердце остановилось почти на минуту, гребаный идиот”.

Когда я включаю раковину, из нее льется холодная вода, и я брызгаю ее на лицо, прежде чем встать под душ. Все болит.

Зеркало все еще запотело после душа, поэтому я вытираю с него полоску и смотрю на обломки, смотрящие в ответ. И прежде чем я успеваю остановить себя или даже осознать, что делаю это, я напеваю. Всего несколько нот, едва слышный звук. Но позади меня Мика тоже начинает напевать, погружаясь в мелодию. Вот тогда я замираю, понимая, что это была за песня, которая преследовала мое подсознание.

“Прямо здесь” Лил Пип.

Ее песня. Наша.

Черт.

Мое горло сжимается так быстро, что я почти задыхаюсь. Я немедленно отключаю звук в своем мозгу, стискивая челюсти. Мика продолжает напевать еще немного, совершенно не подозревая о боли, преследующей меня сейчас. Я хватаюсь за стойку и отворачиваюсь, пока его голос затихает.

Я хватаю свой телефон, просто чтобы было за что ухватиться и, возможно, успокоиться. Я не должен открывать ее контакт. Я даже не должен, блядь, смотреть, но я все равно провожу пальцем, чтобы открыть пустой экран сообщения. Я нажимаю на ее имя и вздыхаю, когда экран мигает:

Заблокированный контакт.

Правильно. Мой большой палец колеблется, затем нажимает.

Разблокировать.

Открывается поток. Пустой. Ожидание. Я не думаю. Мои пальцы двигаются сами по себе.

Em—

Кулак ударяет в дверь, звук поражает меня, как будто чертова пуля пролетает сквозь автобус. “ Джуд, ” рявкает Нолан. “Открой дверь”.

Все во мне мгновенно отключается. В панике я сжимаю телефон еще крепче. Удалить. Блок. Пропал. Мика видит это, но молчит. Я засовываю телефон в карман, делаю непроницаемое лицо и смотрю на дверь, как будто та часть меня, которая напевала эту песню, снова умерла.

Мика неохотно открывает ее, и в комнату влетает Нолан. Он высокий, широкоплечий, с ледяным взглядом, острым, как стекло, и зачесанными назад светлыми волосами. Его начищенные черные туфли всегда раздражают меня по какой-то нечестивой причине, а от этого темно-серого костюма пахнет сигаретным дымом и слишком дорогим одеколоном для такого человека, как он. Он мой менеджер. Прошло достаточно времени, чтобы казаться утомленным моими предсмертными переживаниями. И в последнее время, мне кажется, что они случаются чаще, чем когда-либо.