Сам паб — это особняк начала викторианской эпохи с французскими окнами и коваными балконами, чтобы создать тот самый сексуальный новоорлеанский стиль. Несмотря на то что его зажали более поздние постройки, он сохранил внутренний двор и каретный сарай сзади — там теперь и играют джаз. Коулмен Хокинс играл в «Голове», как и многогранный Табби Хейз, любимый моим отцом и Найтингейлом, пока в начале 1970-х не отправился на тот свет. Среди других великих гостей были Шорти Роджерс, Бад Шэнк и Бен Уэбстер. А во время джазового возрождения нулевых восходящие звёзды вроде Джейми Каллума и Саймона Спиллетта сделали «Бычью голову» модным местом, чувак. Мой отец играл здесь в прошлом, а теперь это было начало его четвёртой попытки стать джазовой звездой — насколько бы далеко это ни зашло. Это был также дебют его новых зубов, оплаченных мной с помощью кампании на «Кикстартере» и того, что осталось от моих сбережений.

Я был там, когда он проверял свою новую амбушюру, смотрел, как он поднёс трубу к губам, нервно облизнул их языком и выдул одну чистую ноту. Я видел, как он остановился и с недоверием посмотрел на свою трубу, потом на мою мать, которая зажала переносицу, чтобы скрыть слёзы. Затем он улыбнулся мне — и в этот момент, только в этот момент, я простил ему всё, всё — потому что теперь я знал, как выглядит настоящая радость, и я был частью этого.

Это чувство быстро прошло в последующие дни, но музыка осталась, и моя мать была счастлива.

Меня меньше радовало количество внимания, которое выступления моего отца привлекали в деми-монде, но, как заметил Найтингейл, это была моя собственная вина.

— Ты ведь настоял на том открытом дне в Кастер-брук, — сказал он. — Выступление твоего отца явно произвело впечатление.

Вот в чём беда с полицейской работой в любом сообществе — люди, как ни странно, начинают ждать, что ты станешь частью этого сообщества. К счастью, соул-джаз моего отца был недостаточно готичен для самых диких берегов деми-монда, так что я ожидал довольно высокий коэффициент обычного к странному.

Уже стемнело, когда я припарковался на набережной, холодный ветер дул вверх по руслу Темзы, угрожая дождем. Начинался прилив, я чувствовал, как Темза гонит воду вверх по течению и плещется набегая на гальку. Я приехал достаточно рано, Беверли всё ещё была в главном баре.

Я заметил её у окна — она махала мне. На ней был фиолетовый вязаный топ с вырезом настолько широким, что соскальзывал с плеча, дреды она стянула назад фиолетовым шерстяным шарфом в тон. На спинке стула висела куртка цвета бычьей крови. Ей удалось занять столик, несмотря на толпу, и даже оставить для меня свободное место. Как только я сел рядом с ней, незнакомец поставил передо мной полпинты лагера и ушёл.

— Ты хоть платишь за это? — спросил я.

Она наклонилась и прошептала мне на ухо:

— Так близко к приливу я не уверена, что смогла бы их остановить.

Потом она поцеловала меня в губы и представила остальным за столом. Она привела пару своих белых подруг из Куин Мэри, где она начала изучать... слушать курс экологии. Она продала это матери соусом того, что хоть это и не юриспруденция или медицина, но немного похоже на инженерное дело — если прищуриться. И даже Леди Тай не могла придраться к Куин Мэри с точки зрения университетского снобизма. Среди друзей Бев были Дуглас — он был бы ходячим клише хипстера, если бы смог отрастить бороду — и Мелани, из тех круглолицых энергичных людей, которые производят впечатление, что лишь усилием воли удерживаются от того, чтобы не запрыгать по комнате. Однажды я спросил Беверли, говорила ли она им, что она богиня не самой маленькой реки Южного Лондона? Она ответила, конечно же да.

— И? — спросил я.

— Они думают, что я какая-то нью-эйдж чудачка, — сказала она. — Дреды помогают.

Беверли говорила, что люди цепляют первый более-менее подходящий ярлык — неважно, подходит он или нет.

— Слишком много сил объяснять им обратное, разве нет? — сказала она. — К тому же тогда придётся объяснять всякое... А разве мы не должны держаться тише воды?

Потом она выдала фразу в стиле Найтингейла, «Я соблюдаю соглашения и стараюсь не пугать лошадей».

У Беверли было полно друзей в университете, но только эти двое интересовались джазом. Не настолько, чтобы знать моего отца без Википедии, но всё же интересовались.

— И это ради благого дела! — сказала Мелани. Для меня это было новостью, поэтому я посмотрел на Беверли.

— Помощь пострадавшим от лихорадки Эбола! — сказала она.

Помощь маминой родне, подумал я. Но поскольку та составляла как минимум четверть населения Сьерра-Леоне, то считай, всё так и было. И, кстати, было странно — для женщины из народа фула у неё было подозрительно много родственников среди темне и сусу.

Мелани сказала, она всегда хотела работать где-нибудь вроде Сьерра-Леоне после получения диплома — там она могла бы действительно изменить мир к лучшему, что я думаю?

— Пляжи во Фритауне потрясающие! — сказал я. Это вызвало у неё непонимающий взгляд.