От выражения, омрачившего великолепное лицо Поэта, по мне пробежала дрожь. Что-то первобытное и нездоровое отразилось в его взгляде, за которым последовала еще одна, неизмеримая эмоция.

Наконец он покачал головой и простонал:

— Бриар.

А затем его рот опустился и снова захватил мой. Он впечатался в меня губами. Наши языки сплелись с безрассудством, поцелуй был диким, наша одежда скользила и терлась друг о друга. Контуры мышц Поэта перекатывались по моей груди; мои соски затвердели и царапали его торс. Искры вспыхнули вдоль позвоночника, так что я попыталась прижаться еще ближе, потому что этого было недостаточно. Да помогут нам Сезоны, но этого никогда не было достаточно.

Я хотела, чтобы он был разорванным и кричащим. Я хотела, чтобы он был сломленным и беспомощным. Я хотела, чтобы он нуждался и умолял. Я хотела чувствовать его внутри вечно. Я хотела обвить его ногами так крепко, чтобы никто больше не смог нас разлучить.

Я хотела его стонов. Я хотела его криков. Я хотела его всего и еще больше, больше, больше.

Я хотела, чтобы мы сгорели вместе.

Руки Поэта проскользнули сквозь мои мокрые волосы и сковали затылок, фиксируя меня на месте, чтобы лучше поглощать каждый изданный мной звук. Мой рот качался под его ртом, наши языки извивались. Он ловко проникал в меня языком во всё ускоряющемся темпе. Возбуждение покрывало мои бедра, а клитор терся о широкий ствол его члена.

Ночная рубашка прилипла к телу, сковывая движения. Хуже того, барьер его собственной одежды не позволял мне насладиться им сполна. Каждый дюйм ткани казался ограничивающим.

С некоторым затруднением я оторвала свои губы от чужих. Шут возмущенно заворчал, взбешенный так, будто я совершила преступление. Но затем хриплый звук одобрения вырвался из его груди, когда мои пальцы вцепились в застежки его рубашки. Поэт схватил меня за бедра и потянул назад по платформе.

Я поняла намек и пошла с ним в ногу. Удовлетворенный, он отпустил меня, уперся пальцами в мой вырез — и дернул. Судорожный вдох вырвался из моего горла. Ткань разорвалась посередине, расползаясь до самого пупка.

Мы были поглощены движением, спотыкаясь и набрасываясь друг на друга; движения были критическими, пока мы избавляли друг друга от каждого слоя одежды. Верхние застежки его рубашки уже были расстегнуты, открывая восхитительный вид на голую кожу.

Сгорая от нетерпения, я схватилась за края рубашки и резко дернула. Застежки лопнули и разлетелись по земле, а ткань разорвалась, распахиваясь и обнажая новые и новые участки голой кожи. Струйки воды сбегали по его бугристым мышцам и устремлялись к заниженному поясу кожаных штанов.

Пальцы так и чесались очертить каждую впадинку, но вместо этого мои руки нырнули к пряжке штанов. Тем временем шут делал сразу несколько дел. Его голова нырнула мне под челюсть, зубы впились в шею, а пальцы подцепили бретельки ночной рубашки и дернули ткань вниз.

Тонкие бретельки разорвались и опали на руки. Ночная рубашка сползла до талии, и моя грудь вывалилась наружу; дождь смывал капли с кончиков сосков, и их ареолы потемнели.

Поэт издал хриплый звук, после чего сгреб одну грудь в ладонь и захватил сосок губами. Я вскрикнула в дождь, звук получился отчаянным. Моя голова откинулась назад; шквал ощущений пронесся по венам, и удовольствие было настолько всеобъемлющим, что я не узнавала саму себя.

Жар его рта сомкнулся вокруг бутончика, и он начал сосать. Мои ноги грозили подкоситься. Словно неукрощенный зверь, я спешила расстегнуть его ремень, пока терпела тягучие рывки его губ.

Все это время мы, шатаясь, шли по мосту. Поэт в спешке сбросил сапоги. Мне удалось расстегнуть ремень и стянуть его с бедер. Нити трещали. Мокрый шлепок ткани эхом отдался в ушах, сопровождаемый несколькими дикими звуками, вырывающимися из легких шута. Вместе мы изорвали нашу одежду в клочья.

Напевая, Поэт переключился на другую грудь. Одной рукой обхватив мою задницу, свободной рукой он собрал подол ночной рубашки и стащил ее по моим бедрам. Сила его хватки разорвала муслин, превратив его в лохмотья, которые он швырнул на пол.

Лучи вечернего света осветили мои мокрые груди и промокшую киску. Поэт выпустил сосок, склонив лоб, чтобы насладиться зрелищем. Узкая полоска волос блестела, и мои стенки сжались под жаром его взгляда.

— Бриар, — снова пробормотал он; его пальцы дрожали, словно он сдерживал себя, чтобы не прикоснуться.

Мои колени тряслись, готовые вот-вот подогнуться. Мне хотелось остановить время, смотреть, как его глаза пожирают меня, наслаждаться этим. Но больше всего я хотела удовлетворить собственную жажду. Я тосковала по твердому бугру, упирающемуся в его штаны.