Его сила разворачивается снова. Она лижет рваные края самой глубокой раны, накапливаясь и сгущаясь, пока нервные окончания не начинают петь, и затем погружается — вглубь, внутрь, — заставляя разорванную плоть срастись, сшивая продырявленные органы и разорванные сосуды. Жар заливает вены, когда боль стихает. Я вздыхаю, когда жжение агонии отпускает, и тепло магии становится странно утешительным.

Его ладони продолжают исследование, касание уверенное и твердое. Безошибочное.

— У тебя руки художника, — бормочу. — Столько силы в этих ловких пальцах, а ты используешь их, чтобы разрушать, а не созидать.

Он хмыкает.

— Мясники и художники не так уж сильно различаются. Мы понимаем красоту в перестановке частей.

— И всё же ты палач с силой целителя. Забавно.

— У жизни есть чувство юмора. Поверь, я разодрал больше тел, чем сложил обратно, — его пальцы нажимают на ребра, проверяя что-то. — Внутреннее кровотечение остановлено. Еще немного — и твое тело отключится. Я не пользовался этой силой давно.

— Как давно?

Между нами растягивается тишина. Затем он отвечает.

— Со времен войны.

Три простых слова, а в пустоте между ними — истина, которую он не произносит вслух: столетия бездействия. Он дал магии зачахнуть, пока не пришлось извлечь ее из какого-то темного, заброшенного уголка собственной души, выкопать и отряхнуть от пыли ради такой, как я.

Осознав, что открыл чересчур много, Волк моргает, челюсть сжимается.

— Ты выглядишь как нечто, что мне удалось бы найти сломанным и истекающим кровью на поле боя, — продолжает он с нарочитой жестокостью. — Ты бы отлично вписалась среди всех тех безнадежных людей, которых я кромсал.

Мое равновесие рушится. Всё, что пережила, вдруг обрушивается на меня, и этого чересчур много. Разом до жути ясно осознаю свою наготу, его руки, мою уязвимость, всю эту кровь вокруг. Слишком много всего и слишком, слишком откровенно. Комната сжимается, тьма пожирает края зрения, пока легкие сдавливает.

Мне нужно, чтобы на коже не было крови. Нужно…

— Мне нужно быть чистой, — выдыхаю я. — Нужно…

— Дыши, — его голос четкий и властный. — Сперва подышим, да? Медленно и плавно, вдох и выдох. Сосредоточься на мне.

Борюсь, пытаясь подчиниться, втянуть воздух сквозь сдавившее ребра тиски. Постепенно грохочущий шум в голове отступает до низкого гула. Тиски, сжимающие грудь, ослабевают.

— Хорошо, — Волк отстраняется, изучая мое лицо. — Я перевяжу то, что еще не зажило. Потом отведем тебя в ванну, — он достает коробку с ближнего стола и вытягивает полосу мягкой ткани. — Эта выдержит в воде, — говорит он, обматывая вокруг моей талии. — Сниму завтра, когда исцелю остальное. Думаешь, справишься, если помогу тебе дойти до купальни?

— Да.

Он берет меня на руки. Готовлюсь к приливу отвращения, животной панике. Но этого не происходит. Лишь плотный жар тела, пока Волк несет меня в купальные покои.

Экстравагантно — таково мое первое впечатление: сплошь прохладный мрамор и золоченые приборы. Огромная углубленная в пол ванна главенствует в пространстве, способная вместить даже его крылья. Пушистые полотенца и ряды цветных стеклянных флаконов выстроились на стойке.

Волк усаживает меня в кресло у края ванны и крутит несколько кранов. К моему изумлению, открывается панель, и маленький водопад наполняет чашу. Не как трубы в Хеллевиге — настоящий, природный водопад. Комната быстро насыщается прелестным цитрусовым ароматом. Через несколько минут он поворачивает ручку, закрывая панель, и поток обрывается.

Задерживаю дыхание, когда Волк помогает мне забраться в ванну, стон застревает на губах, стоит телу погрузиться в воду.

Он отходит, собирая флаконы и раскладывая полотенца. А затем, к моему шоку, опускается на колени рядом с ванной. Почти подобострастно. Волк закидывает губку в воду и тянется ко мне достаточно медленно, чтобы я могла остановить его, если бы захотела. Но не хочу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, пока он ведет губкой по выступам моего позвоночника.

— Ты едва можешь сидеть прямо. Помогаю, — его служение моему телу не прерывается, каждое движение губки гипнотизирует. — Никогда не встречал никого, кто вызвал бы этот дурацкий порыв прежде. Вердикта, нравится ли мне это, еще нет.

Прижимаюсь виском к прохладному краю ванны.

— И часто у тебя случаются порывы?

— Не скажу, что меня когда-либо обвиняли в рациональности.

Истощение оседает в конечностях, затягивая в теплое небытие. Борюсь с ним, цепляясь за сознание. Есть кое-что, что мне нужно знать.

— Назови свое имя. Настоящее, — произношу, едва слышно, так, что слова тонут в мерном перезвоне капель и шуме воды.

Он замирает. Затем, будто признание вытягивают из него силой:

— Эвандер.

— Эвандер, — шепчу, позволяя векам сомкнуться. Перекатываю его имя на языке. Пробую звуки. — Красивое имя для чудовища.