— Простите, а почему вы отпускаете этому человеку больше двадцати? Здесь у всех двадцать в руки, по-моему, общее правило.

Заправщик вздохнул и кивнул в сторону мужчины.

— Понимаете, — заговорил он, не поднимая глаз, — этот мужчина из СОБРа. Это спецподразделение, у них свои правила. Я не имею права ему отказать. Если я сейчас не заправлю его, у меня будут неприятности. Он мне не просто удостоверение показал, он мне предписание показал. У этих ребят нет ограничений.

Я закусила губу.

Ну ладно. Всë равно я следующая.

Девяносто шесть литров.

Цифры на табло замерли. Пистолет дёрнулся, качнул ещё немного — раз, другой, с перебоями, как будто захлёбываясь, — и затих.

3

Заправщик нахмурился, глянул на мониторчик рядом с колонкой, постучал пальцем по экрану, потом перевёл взгляд на резервуар. Нажал что-то на панели. Пистолет не ожил. Он вздохнул, повесил его на место и повернулся ко мне.

— Всё, — сказал он устало. — Резервуар пуст. Бензин кончился.

У меня внутри всё сжалось в тугой комок. Не в желудке даже — где-то в груди, под рёбрами, и стало трудно дышать.

— Как кончился? — выдохнула я. — Совсем?

— Совсем. Этот мужчина забрал последнее.

Я перевела взгляд на стеклянную витрину магазинчика.

Он был там.

Стоял у стеллажа с закусками и перебирал пачки с чипсами.

Я глядела на него сквозь стекло, и меня трясло от бессильной злости. У него полный бак, почти сотня литров. А у меня — даже до города не хватит!

Заправщик тем временем шагнул на середину площадки и, сложив ладони рупором, крикнул:

— Бензин кончился! Подвоз только вечером. Разъезжаемся, граждане!

Очередь отозвалась гулом. Где-то надрывно завыл клаксон, другой подхватил, третий. Захлопали дверцы, затарахтели моторы, и машины одна за другой потянулись прочь.

Серая река пришла в движение и вытекла с заправки за какую-то минуту. Только пыль осталась висеть в воздухе.

Я осталась одна на раскалённом асфальте.

Одна со своей машиной, в которой бензина — на два километра.

Заправщик подошёл, вытирая руки тряпкой.

— Вы бы тоже домой ехали, — сказал он мягко. — Бензовоз к вечеру обещали. Если хотите — оставьте телефон, я вам позвоню, как приедет.

— Спасибо... Но у меня бензина нет даже, чтобы до дома доехать, — произнесла я одеревеневшими губами.

Он помолчал, глядя на меня с жалостью, потом развёл руками и побрёл к будке.

В этот момент из магазинчика вышел он.

СОБР.

Как ни в чём не бывало.

В одной руке — высокий стакан кофе, в другой — крендель. Он шёл к своему внедорожнику вообще не спеша. Солнце блестело на его тёмных волосах, выхватывая редкую седину.

Вместо того чтобы сесть за руль, я развернулась и шагнула прямо к нему.

— Вы! — сказала я громко. Капец как громко. Так, что он остановился и поднял бровь. — Вы вообще понимаете, что вы сейчас сделали?!

Он медленно, не торопясь, повернулся. Посмотрел на меня. Сверху вниз, потому что был выше на голову. В его взгляде читалось лёгкое любопытство.

— И что же я сделал? — спросил он спокойно.

— Вы влезли и забрали весь бензин! — я почти кричала, голос сам собой срывался. — Я тут четыре часа стою! Четыре часа на жаре! У меня бензина — ноль! Ноль! Я неделю уже не могу заправиться! Как я теперь доеду до Малиновки? Вам обязательно было полный бак выгребать?! Пятьдесят не хватило бы?! Шестьдесят? Семьдесят? Восемьдесят? Двадцать литров на машину не просто так придумали — это чтобы всем хватило! Всем! А вам плевать! У вас корочка — и значит вы лучше всех, да?!

4

Он отпил кофе. Сделал это неспешно, с удовольствием. Потом откусил кусок кренделя, и только после этого ответил:

— Это не корочка. Это предписание. И машина, которая должна быть готова к выезду по приказу. Приказ поступил. Сегодня мне нужно быть на базе в Заречном. Это понятно?

Я прикинула. Заречное — это село, которое находится на десять километров ближе по трассе, чем моя Малиновка.

Ему и полбака за глаза бы хватило туда и обратно! Там у них, на базах этих, бензина — завались! Но нет. Ему надо было обязательно мой воровать!

Я хотела это и сказать, но он дополнил:

— Не моя вина, что бензин кончился на вас, — добавил он уже спокойнее. — Если бы знал — залил бы пятьдесят. Но я не знал. А ваши четыре часа — это, конечно, печально, но я тут при чём?

Крик мой кончился, и вместе с ним кончилась вся моя злость.

На её место стало заступать что-то другое — тяжёлое, вязкое, как кисель. Отчаяние. Я вдруг почувствовала, как сарафан липнет к спине.

Волосы, которые в три ночи были аккуратно уложены, теперь торчали в разные стороны и прилипли к вискам. Лицо горело. Косметика поплыла.

Я выглядела не как мама, которая едет к сыну, а как неизвестно кто. Я потёрла виски, посмотрела на свою машину и сказала в пустоту: