— Ты меня понял? — похуй на его оправдания.

Согласно кивает.

Ладно, надо посмотреть как там Дарина. Врача можно подождать.

Поднимаюсь наверх. Захожу в комнату. Она стоит возле окна, вздрагивает и поворачивается на звук, когда открываю дверь.

Опять в своей одежде. Ничего из тех вещей, которые для нее заранее приготовил, не тронула. Обнимает себя руками, настороженно на меня смотрит.

— Скоро привезут врача, — говорю.

— Зачем? — вскидывается.

— Тебя осмотрит.

— Нет, не надо, — отрицательно мотает головой. — Не хочу.

— Это будет женщина.

— Какая разница? — вскидывается. — Не важно. Я не хочу.

— Нужно понять, что ты в порядке.

— А я не в порядке, — говорит нервно. — Не понимаю. Неужели тебе мало того, что ты уже сделал со мной? Добить хочешь?

— Это чем же я тебя добиваю? — чувствую всплеск закипающего раздражения.

— Всем, — глухо. — Этим.

— Да я с тобой вожусь как с хрустальной вазой, — бросаю.

Шагаю к ней и останавливаюсь. Вижу, как ее глаза наполняются слезами. Одна эта картина режет изнутри.

— Отпусти меня, — говорит Дарина. — Пожалуйста. Я уеду. Просто уеду отсюда. Как можно дальше. И никто меня не найдет.

— Глупая, — качаю головой.

— Отпусти, прошу.

Что ей, бля, на такую херню ответить?

— Что я тебе сделала? — выдает она в сердцах. — Ну что? Отпусти и…

— Ты — ничего не сделала, — отвечаю. — Другое дело — твоя семья. То, что Одинцовы сделали в прошлом, никакой кровью нельзя смыть до конца. Это все еще мягкое наказание.

— Моя семья? — запинается, несколько капель срывается с ресниц, но она сама только больше вскидывается, словно заводится больше, не замечает. — Моя семья — это всегда была моя мама. Что вам сделали я и моя мама? Про Одинцовых я до недавнего времени ничего не знала и даже не слышала. И если они вам что-то сделали, то ни я, ни моя мама не имеем к этому никакого отношения. Мы никого из вас даже не знали.

Такой она мне нравится больше. Видно, что немного отходит.

Бесит, конечно, что такая неблагодарная. Но она явно не понимает, куда попала.

Ничего. Сейчас до нее дойдёт. Буду, блять, свое терпение развивать.

37

Караев мрачнеет все сильнее с каждой новой моей фразой, но я ничего не могу с этим поделать, не могу остановиться. Неужели до него никак нельзя достучаться?

Замолкаю — и он продолжает молчать. Отчаяние плещется внутри.

— Вы что здесь все — ненормальные? — спрашиваю сдавленно. — Вы что устроили? Кровный долг, вековая вражда. Что за бред? Мы же не в Средневековье живем. Но даже если судить по вашим ненормальным порядкам, я не могу быть частью семьи Одинцовых. Я с ними не росла. Ничего не знала.

— Ты меня слушала? — резко бросает Караев, шагая вплотную. — Это ничего не меняет.

Тяжелые ладони опускаются на мои плечи, сдавливают, встряхивают настолько сильно, что голова идет кругом от мощного рывка.

— Очнись и запоминай, — отрезает он мрачно. — Ты делаешь все, что я говорю. Не возражаешь, не споришь. Не задаешь никаких вопросов. Просто выполняешь. От твоих истерик ничего не изменится. Никто не перепишет правила. Тебе придется подчиняться, если хочешь выжить.

Он будто гранитными плитами меня придавливает. Не могу сбросить оцепенение, которое накатывает от его тона, от взгляда.

Значит, вот как ощущается полнейшая безнадежность.

— Ты можешь хотя бы нормально объяснить, с чего это все началось, — все же вырывается у меня сквозь сдавленный выдох. — Что Одинцовы сделали такого, что вы до сих пор их ненавидите? За что вся эта чудовищная месть?

Караев хмуро сдвигает брови, а потом неожиданно отпускает меня, отрицательно мотает головой.

— Достаточно разговоров на сегодня, — говорит он. — Сейчас придет врач и осмотрит тебя.

— Я же сказала, что не хочу, чтобы меня трогали! — вылетает в сердцах.

— Опять за старое, — криво усмехается, и в следующий момент его широкая ладонь опускается на мою шею, пальцы обманчиво мягко скользят по коже, вынуждая заледенеть. — Хочешь, чтобы я закрыл тебе рот? Так, как мне бы понравилось?

Он смотрит на мои губы так, что горло сдавливает будто в тисках.

— Нет, — нервно мотаю головой. — Не хочу.

— Тогда заканчивай свои блядские фокусы.

Караев разжимает пальцы, позволяя вздохнуть, а после разворачивается и вскоре его массивная фигура скрывается за тяжелой дверью спальни.

Обнимаю себя руками.

Может и хорошо, что меня осмотрит врач? Возможно, я смогу обратиться за помощью? Наивная идея. Скорее всего, этот человек предан Караеву. Иначе сюда бы его не пропустили.

Но он ведь сказал, это будет женщина?

Надежда пульсирует под сердцем.

Разве у женщины ничего внутри не дрогнет?