Макс умолк и жестом попросил официантку принести ещё два пива.

Какое-то время он молча смотрел перед собой на столешницу, и наконец Бёмер спросил:

— Может, прервёмся?

— Нет, всё нормально. Ханна тогда видела из своего укрытия, как Бенц задушил собственную дочь. — Макс снова сделал паузу, смахнул слёзы и взглянул на Бёмера. — Ты можешь это представить, Хорст? Можешь вообразить, что творится с детской душой, когда тебя раз за разом насилуют, а потом у тебя на глазах её собственный отец убивает твою подругу по несчастью?

— Нет. — Голос Бёмера прозвучал так хрипло, что его едва можно было разобрать.

Макс несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем заговорить дальше.

— Сразу после этого Бенц исчез, а избавляться от тела своего ребёнка предоставил приятелю. Но тот не подумал о вещах Лени. Школьный рюкзак, вязаная кофта, кукла…

После того как Райнхард ушёл из дома с мёртвым ребёнком, Ханна выбралась из укрытия и всё это забрала.

Что вещи не исчезли вместе с Лени, но при этом их больше не было, не заметил никто.

А когда недавно похищения детей начались снова, Ханна сразу поняла: за этим опять стоит Бенц.

Бёмер вскинул брови.

— Почему только Бенц? Её отец ведь был замешан и тогда, и теперь.

— Это вещь сложная, но безумно интересная. Она мне в который раз показала, что вряд ли есть тема увлекательнее человеческого мозга и того, на что он способен.

— Ну, теперь мне любопытно.

— Я уже говорил, что рассудок Ханны ради самозащиты вычеркнул из памяти отца. Поэтому она думала, что за новыми случаями стоит один Бенц. Но при этом помнила, что от тела своей дочери он избавлялся не сам. Представляешь, что там в голове творится. Вот она и вытащила вещи Лени из тайника и подбросила их в дом Бенца — думала, это так его напугает, что он остановится.

— А как она попала в дом? — поинтересовался Бёмер.

— Ключом Лени, он был в рюкзаке. Бенц так и не сменил замок. Но самое странное — похоже, к нынешним случаям он был вообще не причастен. Ханна подслушала телефонный разговор отца с Бенцем, в котором тот ему чем-то угрожал, — Райнхард сказал что-то вроде: «То, что у тебя последний раз шесть лет назад встал, ещё не значит, что и я должен завязывать. Если меня накроют, то не одного». Это Ханна тоже смогла вспомнить только под гипнозом — из сознания это было вытеснено.

Прежде чем дойти до того, чтобы наведаться к Бенцу с ножом и пистолетом, она настолько вжилась в образ якобы вернувшейся Лени, что даже раздобыла светлый парик и носила его, а временами думала, что и вправду стала Лени. Так было, например, в тот вечер, когда она поцарапала мою машину.

— Совсем крыша поехала. Но почему Ханна попросту не сдала Бенца полиции — раз ей нечего было бояться, что она подставит папашу, который, по её мнению, был тут ни при чём?

Макс выдавил слабую улыбку.

— И впрямь чудно, до чего мы порой думаем одинаково. Ровно этот вопрос я задал и психиатру. Похоже, знание о соучастии её отца всё это время сидело у Ханны в подсознании. И из-за этого она ни разу даже не рассматривала вариант сдать Бенца полиции. Но сама не понимая почему.

Им принесли пиво, и они молча чокнулись.

— Думаешь, ты уже всё в жизни повидал… — протянул Бёмер.

— Ага. В какой-то момент Ханна, видимо, решила, что пора Лени заставить отца сдаться. Ночью она надела парик, поехала к его дому, приставила к голове пистолет и поработала ножом над его причинным местом. Потом потребовала, чтобы он сдался, и он, понятно, в той ситуации пообещал. Она ему поверила и укатила обратно. Среди ночи добралась домой, пошла к отцу и сказала, что видела Лени в саду. Видимо, хотела придать своему перевоплощению в Лени побольше достоверности. Дальше — уже домыслы.

Райнхард-то знал, что Лени вернуться не могла, поэтому мы предполагаем, что он схватил свой пистолет, который Ханна незадолго до того положила на место, и поехал к Бенцу. Тот, видимо, рассказал ему, что только что пережил и готов сдаться полиции. А что Райнхард его после этого застрелил — он и сам признал, когда мы с Менкхоффом вошли в хижину.

— Ну и ну! От такого впрямь рехнуться можно.

— Не то слово. Но меня всё это время мучило ещё кое-что: какую роль во всём этом кошмаре играла мать Ханны. Якобы она ничего не знала.

Бёмер поджал губы.

— С трудом верится. Муж надругается над их общей дочерью, а она ничего не замечает? И разве бывает не так, что такие типы со взрослыми женщинами в постели вообще не способны? Это же должно было ей броситься в глаза.

— Это не так уж и нелепо, как кажется. Тут тоже своя психология. Может, кое-какие признаки и были, но она их — может, бессознательно, а может, и нарочно — не замечала. Потому что не может быть того, чего быть не должно.

Бёмер допил кружку и покачал головой.

— Собственный ребёнок… Даже думать об этом не хочу.