Массивная деревянная дверь была сплошь в зарубках и каракулях, низ обезображен голубой краской из баллончика. Ещё за несколько шагов Патрик заметил, что она только притворена.

Он толкнул её, ожидая знакомого по фильмам ужасов жуткого скрипа. Но раздался лишь глухой шорох трения о пол.

Перед ним открылся вестибюль — метров десять на двадцать, скудно освещённый: свет пробивался сквозь пустую оконную раму без стекла и в щели между досками, которыми были заколочены остальные окна.

Патрик шагнул внутрь и осмотрелся.

Пол был усыпан осколками светлой плитки, которой его когда-то выложили. Теперь повсюду зияли проплешины, кое-где налитые водой.

Стены почти сплошь покрывали граффити, местами осыпалась штукатурка.

Напротив широкая каменная лестница с коваными перилами вела наверх, справа и слева от неё спускались вниз, в подвал. Взгляд Патрика зацепился за прямоугольное светлое пятно у левой лестницы. Похоже на лист бумаги с какой-то надписью. Внутренне противясь, он всё же прошёл дальше. Чтобы прочитать, нужно было подойти ближе.

Всего одно слово, а рядом — нарисованная стрелка, указывающая наискось вниз. Слово было: Патрик.

Он быстро огляделся, потом достал смартфон, поднёс к уху и прошептал:

— У лестницы записка с моим именем и стрелкой вниз. Спускаюсь, хорошо?

— Будьте осторожны, — услышал он голос Ломберга, прежде чем снова спрятать телефон в задний карман.

Лестница через десяток ступеней упиралась в узкую площадку и, по-видимому, шла ещё ниже.

Медленно, ступень за ступенью, он сошёл до площадки. Как он и думал, оттуда в подвал вела ещё одна лестница. Насколько удавалось разглядеть, там, внизу, были, наверное, какие-то небольшие окошки под потолком или что-то подобное — сквозь них падал слабый дневной свет.

На середине лестницы Патрик наступил на кусок плитки, и тот с хрустом раскрошился под ногой; он невольно затаил дыхание. В гнетущей тишине звук показался таким громким, будто его слышно во всём этом огромном здании.

Несколько секунд он простоял неподвижно, потом решился идти дальше. Внизу остановился, оглядел длинный коридор. Сумрачный свет не доставал до дальнего конца, но осмотреться было можно. Здесь разруха зашла ещё дальше, чем на первом этаже.

Со стен и потолка широкими лоскутами сходила краска, сворачиваясь в бесчисленные волнистые острова. Пол был завален мусором, осыпавшейся штукатуркой, обломками дверных косяков. По обе стороны зияли распахнутые двери, иные косо висели на петлях; лишь одна, в дальнем конце, была закрыта.

Патрику захотелось описать Ломбергу то, что он видит, но он сдержался. Тип, который его сюда вызвал, мог стоять за любой из открытых дверей и слышать каждое слово.

И он молчал, выискивая новые указатели. Не найдя, осторожно двинулся вперёд.

Комнаты за распахнутыми дверями были, похоже, примерно одинаковы; всюду одна и та же картина запустения и вандализма. Щебень, мусор, остатки стеллажей и прочей былой обстановки. Если граффити наверху ещё можно было назвать творчеством, то тем, кто буйствовал здесь, явно хотелось одного — разрушать.

Ещё издали Патрик различил на закрытой двери белый лист. Подошёл, остановился.

В верхней части выкрашенной зелёным двери вертикально были вставлены три узкие стеклянные полосы — рифлёные, сквозь них ничего не разглядеть. Прямо под ними белел лист с его именем. Значит, за этой дверью, быть может, ждала разгадка: почему его жизнь вдруг превратилась в кошмар.

Патрик положил руку на ручку, ещё раз глубоко вдохнул и нажал.

Комната за дверью, как и прочие, была примерно пять на пять метров. Пустая. Если не считать истерзанного, безжизненного тела на полу. В лицо ударило таким смрадом, что его едва не вывернуло. Он услышал собственный стон и инстинктивно зажал ладонью рот и нос. Замер как вкопанный. Пульс колотил в ушах, за считаные секунды на лбу выступил холодный пот, дыхание сбилось на короткие толчки.

Перед ним, посреди комнаты, на спине лежала женщина — мёртвая, он понял это сразу, хотя прежде ни разу не видел трупа. Тусклые глаза были широко раскрыты, мёртвый взгляд упирался в потолок. Лицо словно ввалилось, бледная кожа отдавала восковой желтизной, вся в тёмных пятнах и ранах; под правым глазом зияла глубокая рваная рана, и в ней он различил какое-то шевеление. Опарыши!

Пищевод свело, он быстро согнулся вбок, и его вырвало.

Распрямившись, он расслышал и гудение бесчисленных мух, которыми, казалось, был полон весь этот закуток. Он подавил порыв броситься прочь от чудовищной картины и заставил себя снова смотреть.

Губы мёртвой превратились в тонкие, почти чёрные полоски. Длинные волосы лежали вокруг головы и на лице грязными прядями, как водоросли.

На женщине были грязные джинсы и тёмная футболка, надорванная сбоку. Одной туфли не хватало, серый носок наполовину сполз и висел на ступне дряблой кишкой. Обнажённые руки тоже были в пятнах, левое предплечье торчало под странным углом.

Похоже, её зверски забили до смерти.