Из соседней комнаты вырывается еще один взрыв стонов. Ему больно. Вероятно, я ничуть не улучшила ситуацию, хоть и помогла ему сменить повязки. У меня возникает соблазн проверить, всё ли с ним в порядке, и снова предложить помощь, но я слишком смущена, сбита с толку и напугана, чтобы делать что-либо, кроме как прокручивать в голове воспоминания в безопасности своей комнаты.

С наступлением ночи всё в моей голове становится громче. Я пытаюсь уснуть, пытаюсь смыть свои вопросы, но каждый звук от Дерека из-за стены заставляет мои мысли метаться, делая сон недостижимым. В конце концов я оставляю свои попытки и вытаскиваю себя из комнаты. Возможно, если я набью живот, мне будет легче заснуть.

Я щелкаю выключателем на кухне, и тишина приветствует меня, как старый друг. Несмотря на косметические изменения, всё кажется ностальгическим. У меня много воспоминаний о том, как я была одна на этой кухне. То, что мои родители в командировке, не в новинку. Большую часть моей жизни они разъезжали по различным конференциям и съездам по воспитанию детей, чтобы выступать с речами и светиться на публике. Я рано научилась жить самостоятельно, и сейчас вспоминаю, каково это было все те годы назад.

К счастью, мама забила холодильник перед отъездом, так что я отправляюсь на поиски идеального ночного перекуса. Несмотря на множество органических продуктов, мне безумно хочется только одного. Я наливаю себе стакан молока, подхожу к шкафчику и достаю целую банку арахисовой пасты. Первая же ложка во рту мгновенно наполняет меня забытым блаженством, и я запиваю ореховый вкус большим глотком холодного молока. Я успеваю съесть всего пару ложек, когда кто-то спускается с последней ступеньки на кухню. Я напрягаюсь, чувствуя себя застигнутой врасплох.

— О, прости. Я не знал, что ты не спишь. — Он без рубашки, напряжен — такой уязвимый и совсем не похожий на себя обычного, бездушного.

— Всё нормально, — говорю я, прикрывая набитый рот.

Он застенчиво улыбается и потирает заднюю часть шеи, не сдвигаясь с места.

— Будешь? — предлагаю я, не зная, что еще сказать. Если мне придется еще хоть секунду пялиться на него, такого растрепанного и наблюдающего за мной, не думаю, что смогу сделать следующий вдох.

Его глаза расширяются. Я сама удивлена своими словами не меньше него. Подобные мимолетные моменты вежливости для нас не норма, но сейчас всё явно изменилось, и он кажется таким безоружным, что я не могу не проявить к нему каплю доброты, как бы он того ни не заслуживал.

Он не отвечает, но садится на стул рядом со мной. Я передаю ему банку, и он тянется за моей ложкой. Я уже собираюсь сказать ему, чтобы взял свою, но после всего случившегося обмен слюной — это меньшая из наших проблем.

— Всё еще твой любимый ночной перекус? — спрашивает он, проглотив здоровенный кусок. На уголке его губы остается след от арахисовой пасты.

— Ты помнишь, как я ела арахисовую пасту?

Он смеется. — Ага, меня всегда бесило, когда по утрам я шел готовить себе обед и находил пустые банки.

— Эй, я никогда столько не ела.

— В начале месяца еще как ела.

— В начале месяца?

Он сосредотачивается на том, чтобы зачерпнуть еще ложку. — Ага, я предполагал, что это в твои эти дни.

— Ты отслеживал мои месячные? — Я не могу сдержать вырвавшийся у меня смешок. Это просто так нелепо.

Его щеки вспыхивают румянцем — оттенок, которого я, кажется, никогда раньше не видела, и он странным образом меня гипнотизирует. — Нет, я просто догадывался.

— Странно, бро.

Выражение его лица меняется.

— Я тебе не бро.

Я чувствую себя дерьмово. Он просто пытался поддержать легкий разговор, а я всё испортила, сделав его неловким. Повисает тяжелое молчание, и у меня возникает соблазн сбежать обратно в свою комнату и запереть дверь, но Дерек прочищает горло и передает банку арахисовой пасты мне.

— Я хочу извиниться за прошлую ночь.

— За какую именно часть? — Я слизываю пасту с ложки.

— За всю.

— Ага.

Мы не отрываем взглядов друг от друга, пространство между нами становится тягучим. Он приоткрывает губы.

— Но в основном за конец.

Я киваю, в горле встает тяжелый ком.

— Точно. Что ж, давай просто притворимся, что этого не было. Всего этого.

Он кивает, и тишина дома обступает нас со всех сторон. Он встает и направляется к холодильнику, открывает его и достает пиво.

— Будешь?

Я пожимаю плечами.

— Давай.

Он берет еще одну бутылку, держит их обе в одной руке, пока открывает ящик и достает открывалку.

— Я думал, ты не любишь пиво.

— Когда мне было семнадцать, оно не было моим фаворитом.

— А сейчас? — Он открывает их и пододвигает одну ко мне.

Я делаю долгий глоток и пожимаю плечами.

— Нормально. Льюис ненавидел его, поэтому я пила его нечасто, но иногда, в жаркий день в городе, мне безумно хотелось этой простоты.

— Он идиот.

— Многим людям не нравится вкус пива.

— Нет, не из-за этого.