Ночь тусовок с алкоголем в крови — идеальное решение после дерьмовых нескольких недель, но после встречи с ней я с опаской принимаю приглашение. Кришелл милая — милее меня, и даже если она кажется поверхностной и предала меня в старших классах, она не заслуживает того, чтобы я её избегала. Просто на душе тяжело от всей той новой информации о Дереке, которую она вывалила на меня на прошлой неделе. И после того, что случилось на днях, мне совершенно не нужно, чтобы он занимал мои мысли больше, чем уже занимает.

Словно призванный самим сатаной, по ту сторону моих, очевидно, бумажных стен раздается стон. Да, мне нужно свалить из этого гребаного дома. Я набираю ответ: «Я в деле! Осталось только придумать, что надеть».

Я тянусь за наушниками, готовясь заглушить очередной сеанс дрочки, но он стонет снова. На этот раз я понимаю, что это стон не от удовольствия, а от боли. Я встаю, крадучись подхожу к стене и прижимаюсь ухом к прохладной фиолетовой поверхности. Дерек тяжело дышит, подавляя крики. Мне должно быть плевать, но ноги сами несут меня к двери, а затем — к комнате Дерека. Я стучу, костяшки пальцев едва касаются дерева. В ответ тишина, и я внутренне сжимаюсь от своего глупого решения. И прямо перед тем, как я собираюсь отступить, дверь Дерека распахивается. Он стоит передо мной без рубашки, с окровавленной повязкой на плече. Его волосы еще более растрепаны, чем обычно, а темные глаза затуманены серым.

— Выглядишь как кусок дерьма.

Он напрягается и пытается закрыть дверь.

— Подожди! — говорю я, прежде чем он скроется из виду, и делаю шаг ближе. — Ты в порядке?

Он морщится.

— А тебе какое дело?

Я смотрю на его повязку.

— Что бы ты там ни делал, ты делаешь только хуже.

— Повторяю, тебе какое дело?

Я сжимаю кулаки.

— Потому что если ты сдохнешь от сепсиса, моя комната пропахнет, так как наши стены, судя по всему, сделаны из туалетной бумаги.

— Не волнуйся, я выпрыгну из окна прямо перед тем, как откинуть копыта.

— Вау, как великодушно и совсем на тебя не похоже.

— Ты права, забей. Я сдохну прямо здесь и буду преследовать тебя в виде призрака. — Он снова пытается закрыть дверь, но я протискиваюсь внутрь. — Серьезно, просто позволь мне помочь.

Он с минуту изучает меня.

— Ладно. — Он направляется к кровати и тяжело садится. Его потные мускулы блестят в тусклом свете прикроватной лампы. — Я пытаюсь почистить повязку и надеть футболку. — Он пытается скрестить руки, но морщится от боли.

Я замечаю мазь и чистую марлю на комоде рядом со мной, беру их, подхожу к его окну и поднимаю жалюзи. Он шипит от боли, когда внутрь проливается солнечный свет.

— Ты что, вампир?

Он усмехается — странный звук, от которого мой желудок делает кульбит.

— Что-то вроде того.

— Ну, тебе придется немного погореть на солнце, потому что мне нужен свет. — Я сажусь рядом с ним и тянусь к его плечу. Он отшатывается, словно я собираюсь его ударить. — Господи Иисусе, неужели так больно?

— Да, — отвечает он, стискивая зубы, чтобы скрыть боль.

Я пододвигаюсь ближе, склоняясь над ним. — Ну, может, хватит тренироваться и делать всякие вещи, от которых становится только хуже. — Я не могу сдержать румянца на щеках, когда прикасаюсь к его повязке, осторожно оттягивая края.

— Перестал бы, если б мог.

Я отклеиваю лейкопластырь, открывая огнестрельную рану, кровоточащую и с рваными краями. Я шиплю.

— Тебе повезло, что я нормально переношу вид крови, потому что выглядит это паршиво.

— И ощущается паршиво.

Я распыляю коричневую жидкость на чистую марлю и медленно прикладываю её к ране.

— Блядь! — орет он, мышцы натягиваются до предела.

— Извини, я не пытаюсь сделать тебе больно. — Я тянусь за пластырем и аккуратно приклеиваю белый материал к его коже.

Между нами повисает неловкое молчание, пока я тщательно прижимаю все края его повязки. Он прочищает горло.

— Я хотел извиниться. — Я чуть не падаю в обморок от шока, мои глаза расширяются, когда я вглядываюсь в него. Он мог иметь в виду что угодно. Он снова прочищает горло и продолжает: — За то, что случилось на днях в моей комнате…

Мне хочется, чтобы он замолчал, его слова и воспоминания уже бросают меня в жар.

— Всё в порядке. — Я качаю головой и продолжаю возиться с повязкой.

Его лицо искажается, когда я нажимаю чуть сильнее. — В последнее время я сам не свой, и из-за ранения мне трудно мыслить ясно.

— Неважно. — Повязка наложена, и у меня появляется момент, чтобы осознать свое положение. Я так волновалась, как бы не причинить ему боль, что не заметила, как оказалась практически стоящей у него на коленях, оседлав одно широкое татуированное бедро, нависая над потоком чернильных узоров. Мой взгляд цепляется за его вздыбленные спортивные шорты. Я резко втягиваю воздух и перехватываю его взгляд, но уже слишком поздно. Он меня спалил. Его губы изгибаются в уничтожающей улыбке. Всё моё тело горит, я сгораю со стыда, но не отстраняюсь.

— Увидела что-то, что тебе понравилось? — Его тон — приглушенный шепот. Губы приоткрываются, и кажется, будто плотный газ вытеснил весь воздух из комнаты.

— Заткнись, блядь, — говорю я, с треском проваливая попытку притвориться невинной овечкой. Я пытаюсь отстраниться, но его руки ложатся мне на поясницу, удерживая на месте.

— Какая же ты ссыкуха. — Слова срываются с его губ.