Часть третья Читатель, приготовься 34 Эрни терпеливо ждёт Лёжа за откидной кроватью, с отключёнными пятью чувствами и сердцем, неподвижным, как камень, Эрни время от времени успокаивался от добрых мужского и женского голосов, которые приходили не через уши, а возникали внутри него. Он не понимал, как можно «слышать» их, на самом деле ничего не слыша, но не тратил время на тревоги по этому поводу, хотя в его нынешних обстоятельствах времени на пустую трату было предостаточно. Он продолжал сочинять песни в стиле кантри. Это упражнение его музыкального гения время от времени прерывалось воспоминаниями, на которых он с интересом задерживался. Сейчас он думал о Дне благодарения в год Уэйна Луиса Хорнфлая. Он интуитивно и без всяких сомнений знал, что где-то в другом месте Мейпл-Гроува его амиго одержимы тем же давним праздником. И это тоже было чем-то, чего он никак не мог знать, но он не тревожился о том, откуда знает. В конце концов, если его не беспокоило, что он стал бестелесным сознанием, дрейфующим в каком-то лишённом света вакууме, то уж о чём бы то ни было другом беспокоиться и вовсе не имело смысла. И в День благодарения, и в прочие праздники, и просто по вечерам Бритта Хернишен редко ужинала с сыном. Она и прежде делала это нерегулярно, а в вечер пятого дня рождения Эрни окончательно отказалась от этой практики. Сидя прямо напротив матери за обеденным столом, он рассказывал про самосвал на батарейках, у которого кузов мог откидываться назад и высыпать груз. Он был красный и для игрушки большой — больше, чем тостер на четыре тоста у них на кухне. Ему казалось, что она заворожённо слушает его описание грузовика, но она перебила его: — Перестань играть с горошком. — Я с ним не играю. — Правильно ли я понимаю, что ты хочешь, чтобы я поверила, будто ты не играешь со своим горошком, когда я совершенно ясно вижу, что играешь? Такова твоя позиция? — Я просто его двигаю. — У тебя вошло в привычку перемещать овощи при каждом приёме пищи? Ты перемещаешь их и тогда, когда тебя кормит мисс Мерквурдиг? Мисс Мерквурдиг была няней, которая присматривала за ним в отсутствие Бритты, то есть почти всегда. — Что значит «перемещать»? — спросил он. Бритта положила вилку, промокнула губы салфеткой и вернула салфетку себе на колени, всё это время недоверчиво глядя на Эрни. — Как получилось, что ты дожил до пяти лет и при этом не способен дать определение слову «перемещать»? Ты в состоянии это мне объяснить, Эрнест? — Нет, мэм. — Я так и думала. Неужели ты не видишь, что всё ещё играешь со своим горошком? Я совершенно определённо попросила тебя прекратить. — Я просто его двигаю. — И куда же ты его двигаешь? — На другую сторону моего картофельного пюре. — Важно, чтобы в жизни мы делали то, что делаем, по ясным и рациональным причинам. Ты можешь объяснить, почему тебе непременно нужно переложить горошек на другую сторону картофельного пюре? Можешь, Эрнест? — Там он вкуснее. Она уже начала было поднимать вилку. Потом снова её положила. — Ты всерьёз утверждаешь, что горошек вкуснее, если есть его с левой стороны твоего картофельного пюре, чем если его подали с правой? — Ага. — Как я уже просила тебя раньше, так и теперь снова прошу воздерживаться от употребления слова «ага». Это разговорный производный вариант правильного слова «да». — Другие дети так говорят. — Да, говорят. Однако ты должен понимать, что дети, которые выражаются неточно, — или, что ещё хуже, опускаются до сленга, — вырастут в косноязычных взрослых, обречённых на столь низкие профессии, как сантехники и автомеханики. — Сантехники и автомеханики — классные профессии. — Ради поддержания радостного настроения в этот особенный день мы больше не будем обсуждать уместные профессии. Мы согласны, что это ограничение будет действовать до конца нынешнего праздничного ужина? — Да, мэм. После долгого молчания Бритта заметила: — Ты съел только половину своих медальонов из филе. Не следовало ли мне положить их прямо напротив твоего картофельного пюре? — На день рождения я хотел гамбургеры. — То, чего мы хотим, и то, что нам следовало бы иметь, — не всегда одно и то же. Человек может хотеть каждый день своей жизни пить колоссальные количества сладкой колы, но, умирая от диабета в тридцать четыре года, он осознает безрассудство того, что не сумел понять последствия постоянного выбора в пользу желаемого, а не должного. Ты понимаешь, Эрнест? — Наверное. Но вообще-то большинство зовёт меня Эрни. — Это люди, которых я бы подвергла суровой цензуре, будь это в моей власти. Именно я назвала тебя в честь мистера Хемингуэя. Он был человеком с подобающей гордостью. Он никогда не позволил бы никому называть себя Эрни. Эрнест — это человек значительный. Эрни — это такой человек, который двенадцать часов в день работает в трюме промыслового траулера, потроша дневной улов. Должна ли я предположить, что именно о такой жизни ты мечтаешь, Эрнест, — о жизни по колено в рыбьих кишках? — Нет, мэм. После долгого молчания, за которым последовало ещё более долгое, мать принесла ему кусок торта и маленький шарик мороженого. — Это не целый торт, — сказал Эрнест. — Если бы я подала целый торт, позже ты съел бы второй кусок, завтра — ещё один, и так далее, пока в конце концов не съел бы весь. Одного куска вполне достаточно для надлежащего празднования. Я полна решимости не допустить, чтобы ты стал диабетиком — или вырос в огромного толстяка, который был бы для меня позором. — Мне пять. И свечка всего одна. — Одной вполне достаточно, Эрнест. Горящие свечи выделяют углекислый газ. Мы рождены не для того, чтобы подвергать планету опасности, внося свой вклад в изменение климата. Она достала серебряный гасильник, которым ему надлежало потушить свечу, потому что задувать её было бы неприлично. Год спустя, вскоре после шестого дня рождения Эрни, Хильду Меркв