ом того, что ими психологически манипулировали, отбивая охоту даже рассматривать такую возможность? Да, может быть, но разве это не попахивало теорией заговора? Не слишком ли всё складно? Может быть. Наверное. Но всё же, когда они соберутся вместе, им стоило бы это обсудить. Позже. Сейчас значение имел только Эрни в своей коме. Когда Эрни станет лучше, тогда они и займутся вопросом института. Может быть, соберутся на Рождество и как следует покопаются в этой теме. Или весной. Прежде чем выйти из машины, она приняла меры предосторожности, которые должны были сделать её менее узнаваемой и избавить от бесконечных просьб об автографе, неизменно забавлявших её амиго. Ещё она надеялась защититься от похищения каким-нибудь безумным фанатом, который запер бы её в подвале и стал бы зачитывать ей вслух свой сценарий четвёртого фильма «Визг». Гримёры на её телешоу часто говорили ей, что без макияжа она выглядит иначе, но, как ни странно, даже красивее, чем с ним. Поэтому она энергично протёрла лицо несколькими влажными салфетками. Поскольку она была известна своей светлой, растрёпанной стрижкой средней длины, она надела каштановый парик до плеч. Зрение у неё было идеальное, но очки с прозрачными линзами и черепаховой оправой довершили её превращение. Ребекка чувствовала себя полной дурой, когда изображала инкогнито, особенно если её всё равно узнавали. Самые глазастые поклонники обычно советовали ей, как улучшить маскировку: приделать кривые зубы, наклеить бородавки театральным клеем, добавить фальшивые лучевые шрамы и, неизбежно, надеть маску Джуди Гарленд. Намерения у них были добрые, но Ребекка смущалась так, будто её поймали на подготовке к ограблению банка. В 4:42 она вышла из машины и вошла в больницу. 9 Миг Эрни Палата 340 в мемориальной окружной больнице была похожа на бесчисленное множество больничных палат по всей Америке. Серо-голубой виниловый пол в крапинку. Две белые стены. Две бледно-голубые стены. Окно открывало вид на мир, полный надежд, — для тех, кто поправится и выйдет отсюда, — но почти ничего не значило для тех, кому предстояло умереть здесь. Эрни лежал на спине, с чуть приподнятым изголовьем; к нему тянулась трубка дополнительного кислорода, оканчивавшаяся зажимом на носу, линия капельницы, соединявшая подвешенный пакет с глюкозой с катетером в руке, и разные провода, передававшие на большой монитор сведения о сердцебиении, работе лёгких, давлении и уровне кислорода в крови. Монитор время от времени попискивал, издавал короткие, но зловещие сигналы и музыкальные трели, словно основное назначение этой сложной машины состояло в том, чтобы приманивать к себе мелких птиц. Выглядел Эрни плохо. Спенсер, Бобби и Ребекка обнялись, но поначалу не заговорили — так сильны были их чувства. У Бобби-Шэма подкашивались ноги от потрясения при виде мертвенной бледности Эрни, от тревоги, что его амиго больно или страшно. И вместе с тем его переполняло горькое чувство несправедливости оттого, что такая кроткая душа, как Эрни, должна страдать. А ещё Бобби давило то особое мучительное состояние — предвестие горя, — которое приходит, когда ты ещё не можешь до конца признать, что худшее и вправду может случиться. Без сомнения, Ребекка и Спенсер чувствовали нечто похожее. Но каждый человек устроен по-своему и переживает собственную мешанину борющихся друг с другом эмоций. Бобби мог бы попытаться представить, что ещё чувствуют его амиго. Однако как писатель он и так посвящал этому слишком большую часть своей жизни, ломая голову над чувствами персонажей своих книг, стараясь их понять, выяснить, какого чёрта они сделают дальше и почему. Хватит. Он знал, что чувствует сам , и этого должно было быть достаточно. Уж точно он не собирался спрашивать Ребекку и Спенсера, что они чувствуют. Когда-то это был участливый вопрос, но его лишила всякой законности бесконечная орда туповатых репортёров, сующих микрофоны несчастным очевидцам и спрашивающих: Что вы почувствовали, когда увидели, как мост рухнул и поезд со всеми пассажирами полетел в бездну? Что вы почувствовали, когда террорист тупым ножом отрезал язык вашему брату? Что вы почувствовали, когда увидели, как вашу жену и ребёнка подхватил смерч, будто они были просто ещё одним куском мёртвого мусора? В большинстве случаев вам вовсе не нужны тончайшие подробности чьих-то обнажённых эмоций; общего представления о том, что человек, должно быть, чувствует, вполне достаточно, чтобы общаться с ним, не доводя его до психотического срыва. К тому же если у парня на уме было нечто неподобающее, он ведь не ответил бы на ваш вопрос про смерч, выпалив: Да это был лучший, чёрт возьми, день в моей жизни! Теперь мне не придётся поджигать дом вместе с ними, чтобы получить страховку. В палате стояли два стула с прямыми спинками для посетителей. Медсестра принесла третий. Она улыбнулась Бобби и подмигнула, словно этот третий стул имел какое-то особое значение для неё и для него. Женщины вечно ему улыбались и подмигивали, без всякой причины касались его руки или плеча. Когда амиго было по четырнадцать, они учились в девятом классе и только-только стали амиго, Ребекка объявила, что Бобби-Шэм обладает харизмой. Его это возмутило. Она ведь не клеилась к нему. Все четверо одинаково боялись сексуальности и одинаково презирали всю эту чмоки-чмоки, звёздно-глазую, держание-за-ручки, шоколадно-цветочную романтику. Даже не просто презирали. Испепеляли презрением. Заявление Ребекки шокировало ещё и потому, что в те годы она вовсе не была хорошенькой. Её едва можно было назвать хоть сколько-нибудь прилично выглядящей. Она сама стригла себе волосы — так, будто в приступе злости на саму себя; не пользовалась никакой косметикой, кроме туши, из-за которой выглядела чахоточной; носила бесформенную одежду и вообще смотрелась так, словно жила в мусорном контейнере. Кто бы мог подумать, что она вообще способна распознавать харизму или обвинять в ней мальчишку? Даже будь она тогда такой же ослепительной красавицей, как сейчас, четырнадцатилетний Бобби всё равно оскорбился бы не меньше. Харизма ему была не нужна; никакой харизмы у него не было; и он не принял бы её даже под дулом пистолета. Он настаивал, что он такой же ботан, как и остальные, такой же лузер, как они. И целую неделю доказывал свою истинную природу, производя ароматные пуки, пока несправедливое обвинение в харизме не было снято. Если бы улыбающаяся, подмигивающая медсестра не принесла третий стул, а, наоборот, унесла бы те два, что уже стояли в палате Эрни, Бобби, Ребекка и Спенсер этого бы даже не заметили. Они всё ещё находились в том первом периоде почтительного потрясения перед бедой Эрни, когда казалось неправильным садиться, говорить громче нескольких шёпотом сказанных слов или проверять телефон на письма и сообщения, которые могли прийти, пока они шли от парковки. На этой стадии привыкания казалось, что им следует смотреть только на Эрни и на экран, где отображались его жизненные показатели, и размышлять о хрупкости жизни. Они занимались этим меньше двух минут, когда пульсирующие и взлетающие линии на мониторе перестали пульсировать и взлетать, цифровые показатели обнулились, и тревожный сигнал монитора взвыл. У Эрни пошла прямая линия. 10 Случается худшее, а потом ещё хуже Вокруг кровати теснились врач, три медсестры и молодой человек, чью карьерную траекторию определить было бы затруднительно; все они с театральным пылом пытались вернуть Эрни к жизни. К его груди приложили электроды ручного дефибриллятора. — Отойти! — объявил врач. Потом ещё раз. И в третий. — Отойти! Отойти! Ему ввели какую-то инъекцию, потом ещё одну. Ему оттягивали веки, прикладывали стетоскопы и совершали прочие действия с той всеобщей поспешной решимостью, какая бывает в эпизоде «Анатомии страсти», только без гнета запутанных личных отношений и крайнего сексуального напряжения между теми, кто так героически трудился в этой реанимационной команде. Эрни их срочности не разделял. В конце концов его неподвижность утихомирила тех, кто хлопотал вокруг него, и их охватила профессиональная печаль. Отключая пациента от всех устройств, которые не сумели сохранить ему жизнь, они одарили собравшихся друзей сочувственными взглядами в духе «что уж тут поделаешь» и тихо пробормотанными соболезнованиями. А потом ушли спасать кого-нибудь, кто не был так решительно настроен оставаться мёртвым. На глазах у Ребекки выступили слёзы. Это были настоящие слёзы, не вызванные слезогонным карандашом или ломтиком лука, не плод выдающегося актёрского мастерства, хотя и этого у неё было немного. Она любила Эрни, своего амиго, и вид его — лежащего белого, как простыни, — был невыносим. И всё же слёзы не покатились у неё по щекам, и она не разрыдалась, потому что внезапно поняла: Эрни на самом деле не умер. — Он не умер, — прошептала она в то самое мгновение, когда Бобби и Спенсер прошептали те же слова, словно были греческим хором, сообщающим зрителям важную драматическую подробность, которую непременно нужно знать, но которую само действие, возможно, не донесло бы в полной мере. Никакое слово, кроме оцепенения , не могло бы описать выражения их напряжённых лиц. В таком случае уместнее всего второе значение этого слова в большинстве словарей: «ошеломляющее изумление», потрясённое неверие, эмоционально заряженное до предела. — Тогда, в старые времена, — сказал Бобби, вспоминая, — люди, которых мы знали и которые были в коме, просто приходили в себя. Ведь они просто приходили в себя, да? Что-то я совсем не помню, чтобы они сначала умирали, а потом просыпались. Мне не нравится эта стадия, когда человек как будто мёртв. Особенно когда речь об Эрни. Спенсер, поражённый ещё больше своих амиго тем, что сам только что заявил, будто Эрни не умер, сказал: — Люди в коме? Я не... Я не помнил никаких людей в коме, пока ты об этом не заговорил. Я не помню, кто они были, где это было и почему. Но, Господи, были ведь люди в коме, правда? И немало. Ребекка подошла к двери и закрыла её, чтобы их не подслушали. — Сегодня утром по телефону мы с Бобби вспоминали людей в коме. Мы не знаем, кто они были и почему были в ко