Пёс чихнул, словно подтверждая свою надёжность и преданность делу. Изадора открыла дверь, и первым наружу выскользнул Рафаэль. Мы двинулись следом, по возможности избегая участков ландшафтной подсветки. Десять акров — это несколько обычных городских кварталов с задними дворами, так что мы могли держаться подальше от вымощенных дорожек и пробираться через посадки. Мы шли вдоль стены поместья и добрались до бунгало, не вынужденные отчитываться перед родительским дозором.

Окна квартиры Симингтонов были тёмными, ибо это как раз был один из тех редких случаев, когда они на выходной куда-то ушли. Зато свет ламп тепло сиял в окнах жилища шефа Латтуады. Бак Роджерс, там, в двадцать пятом веке, не сдался бы и не пошёл домой только потому, что намеченная на вечер цель уехала в Санта-Монику ужинать и танцевать, — и мы тоже не собирались сдаваться. Брат с сёстрами были убеждены, что шеф хорошо относится ко всем им, но к Гертруде в особенности, и не столько из-за её изуродованной руки, сколько из-за её характера и из-за того, что она то и дело коверкает его имя, превращая Латтуаду в Луджини Ланаконду.

— А ещё, — сказала она, — потому что он достаточно добр, чтобы жалеть всякого, кого назвали Гертрудой.

Она выступила вперёд и позвонила.

Когда шеф Латтуада открыл дверь, я обрадовалась, увидев, что он держит в руках роман, который читал, — и ещё больше обрадовалась, когда поняла, что это «Повесть о двух городах». Последняя глава этой книги глубоко трогает меня тем, как она воздаёт честь самопожертвованию и прославляет прощение. От двух последних строк я всегда плачу — и это самые лучшие слёзы.

Пока шеф приветствовал нас, наша стайка любителей-сыщиков осыпала его извинениями за вторжение и вопросами — не вполне связанными между собой — о мышах, мартинах, зайчатах и о том, нельзя ли поскорее взбить ещё одну порцию персикового мороженого. Его руки были так велики, что ими можно было бы жонглировать дынями, и свободной от книги рукой он сделал жест, призывая нас угомониться.

— Если вы пришли не для того, чтобы совершить набег на мой холодильник Frigidaire, я с удовольствием приглашаю вас в мой дом. Только имейте в виду: свой драгоценный Frigidaire и всё, что в нём есть, я буду защищать до смерти.

Гостиная у него была невелика, но уютна и приветлива. Мы с детьми сели плечом к плечу на диван, а Изадора сказала:

— Мы не отнимем у вас много времени, сэр. Мы пришли, потому что отчаянно хотим раскрыть одну тайну.

Шеф Латтуада устроился в одном из двух кресел, а Рафаэль рухнул перед камином, чтобы греться от поленьев.

— Алиде нужно спросить мистера Райнхардта про мышей, но сегодня у него выходной, а Симингтонов нет дома, хотя мы и рассчитывали их застать, так что о мышах нам некого спросить, кроме вас.

— И теперь, когда это именно вы, — сказала я, — у меня есть вопросы не только о мышах, если вы не против.

— Почему бы не начать с мышей? Предмет это неприятный, и лучше поскорее с ним покончить — не в меньшей степени, чем с крокодилами.

Он умел поддерживать живость беседы. Я улыбнулась.

— Ну, мне, наверное, нужно знать, есть ли у нас тут, в «Брэме», проблемы с мышами.

— В самом доме, насколько мне известно, нет. А вот летом прошлого года и ещё раз нынешней весной мыши заводились в гараже.

Машины держали в отдельном строении.

— Похоже, — продолжал он, — мыши грызли изоляцию на автомобильной проводке. Лично я такого блюда не люблю и никогда не подал бы вам его к ужину, но грызунам оно, видимо, по вкусу.

— И мистер Райнхардт ставил на них ловушки?

— Нет. Он раскладывал яд в хитро устроенных приманочных ящиках с такими маленькими входами, что туда могли пролезть только мыши и погрызть наживку. Средство действовало быстро и эффективно, так что у мышей не было ни малейшего шанса пожаловаться властям.

— Значит, мёртвых мышей вокруг было много, если кому-то они понадобились.

— Мистер Райнхардт — человек добрый и не отказал бы никому, кто в них нуждается, даже если этим нуждающимся требуются мёртвые мыши. Разреши заметить, Алида, ты так поразительно похожа на Изадору, Гертруду и Гарри, будто вы все прилетели с Марса на одной ракете.

Брату с сёстрами это очень понравилось. И мне тоже.

— Думаю, с мышами мы закончили, — сказала я. — Вы однажды говорили мне, что знаете французский, так что, наверное, могли знать французов ещё в те времена, когда были в Европе.

— Я говорю по-французски плохо. Но людей там знал хороших.

— Вы когда-нибудь знали кого-то по фамилии Леверет? Или хотя бы слышали такую фамилию? Это французская фамилия?

— Вполне возможно. Сама по себе она не французская, но люди перенимают фамилии, и со временем они входят в широкое употребление. Leveret — это молодой заяц. У французских поваров есть множество рецептов из зайчатины, но я никогда не любил этот диковатый привкус. Я знал людей по фамилии Леверрье. Левек. Больше ничем помочь не могу.

— Если мистер Леверет француз, — сказала я, — то и его второе имя, скорее всего, тоже французское. Может быть, вы поймёте. Его второе имя — Сури.

— Значит, с мышами мы всё-таки не закончили. По-французски souris — это мышь. Очевидно, это не второе имя, а прозвище, которое он принял.