Все трое подняли по руке.

— Кто за то, чтобы испортить всё веселье и уничтожить дух приключений клуба Клайда Томбо, поднимите руку.

Я руки не подняла.

— Ладно, ладно. Куда уж мне сомневаться в решениях столь престижного комитета по разработке. Но когда на нас обрушится беда, не говорите, что я вас не предупреждала.

Рафаэль привлёк наше внимание долгим громким зевком. Он сидел в дверях винной комнаты с таким скучающим и нетерпеливым видом, какой бывает у кошек.

— Ну хорошо, — сказала Гертруда. — Пора вести Алиду по тайной лестнице на крышу.

Гарри сделал вид, что ужаснулся.

— Ты что, собираешься сбросить её с крыши?

— Если я кого-нибудь когда-нибудь и сброшу, так это тебя. Только толку не будет: ты просто подпрыгнешь, как большая резиновая кукла.

И вот Изадора вставила ящик обратно в стол и сложила в него штопоры и прочие предметы, которые раньше вынула. Мы покинули винную комнату, погасив фальшивые свечи, поднятые над головой шестью маленькими бронзовыми человечками. Мы взобрались обратно в японский шкаф и вернулись в коридор. Полночь была уже близко, и мы летели по тёмному дому вслед за лучами своих фонариков — тихо, как привидения, которых, возможно, в этих стенах и не было.

Никогда в жизни я не была так счастлива, как в то мгновение. Может быть, в «Брэме» и скрывался кто-то с дурными намерениями, и, может быть, «вызов», который приняли дети, был чем-то более зловещим, чем просто игра. И всё же возможность вдоволь предаться девичьему веселью, сжать целое детство в несколько месяцев или год, прежде чем брать на себя серьёзные обязанности взрослой жизни, казалась не слишком большой просьбой. На крышу!

Глава семнадцатая

Я не могла постичь, зачем лестницу на крышу прятать так, чтобы её нельзя было легко обнаружить, устроив вход через грот в оранжерее.

В «Брэме» была оранжерея с тремя высокими застеклёнными стенами и стеклянным куполом из множества гранёных стёкол; сквозь них солнечный свет ниспадал словно дождём призматических кристаллов, усеивая известняковый пол геометрическими осколками радуги. Ночью же, как сейчас, там царила джунглевая тьма: пальмы, пышные папоротники множества видов, рододендроны и ещё многое другое, всё это было переплетено клематисами, глициниями и ночным жасмином. Лучи наших фонариков Eveready уходили в эти перистые расщелины и кружевные пустоты, прятались в зелёных кущах и почти ничего не открывали глазу. Исключением из общего мрака были только гроздья маленьких орхидей — белых и розовых: когда наши электрические фонарики высвечивали их, казалось, будто они светятся собственным сиянием.

Четвёртая стена представляла собой искусную каменную кладку, замаскированную под природный грот футов в двадцать шириной, пятнадцатью футами в глубину и примерно восемью — в высоту. Посреди этого пространства мерцал неглубокий бассейн, в котором играли огни наших фонариков, словно это была волшебная линза, сквозь которую можно заглянуть в странный город, уходящий глубоко под «Брэм». В глубине этой маленькой пещеры чернел проём без двери, ведущий к круглой лестнице с бетонными ступенями и крашеными стенами.

Рафаэль, похоже, пришёл в восторг от мысли побывать на крыше. Он рванулся вперёд, перескакивая через две-три ступеньки зараз, и тут же исчез за поворотом, ничуть не смущённый гонкой вверх, в черноту, куда не доставали лучи наших Eveready. Когда мы поднялись наверх, оказалось, что он стоит на площадке перед тёмно-синей дверью, на которой был изображён серебристый месяц в кольце звёзд, словно за нею нас ожидало мистическое откровение.

Изадора отперла дверь и переступила порог. Я последовала за остальными и обнаружила, что мы попали в маленький тамбур у выхода на крышу. Выйдя в прохладный, но приятный ночной воздух, на большую плоскую часть крыши, ограждённую парапетом, я спросила:

— Зачем всё это? Почему нельзя было просто сделать обычную лестницу и простую дверь?

— Мама с папой, — сказала Изадора, — хотели, чтобы мы росли в месте, которое дразнит воображение и расширяет ум, в месте, где весело жить.

— А ещё, — добавила Гертруда, — все мы знаем, что построили они это не только ради нашего воображения, но и ради собственного. Они старые, умные и занятые — но веселиться любят не меньше нас, только никогда в этом не признаются.

— Они не старые, — возразила Изадора. — Они просто взрослые, хотя и влюблены в саму идею детства.

— Потому-то они и снимают такие хорошие фильмы, — сказал Гарри. — В прошлом году у нас на ужине был Граучо Маркс с ещё какими-то людьми, и он сказал: «Дети, козлята вы эдакие, причина, по которой ваши родители снимают хорошие фильмы, в том, что они, в сущности, сами дети».

Изадора подхватила: