Руфус понял. Всё, что лежало перед ним, — статьи о его преступлениях и доказательства того, что он в каждом случае находился в соответствующем городе во время убийства. Без исключений.

Он ещё раз огляделся. Пока Мадам всё ещё была в ванной, его взгляд скользнул по тяжёлому посеребрённому слону. Руфус взял его и тихо подошёл к двери ванной.

— Что ты… — начал он, но Мадам его перебила:

— Тсс.

Дверь ванной открылась.

Руфуса пронзил страх. Перед ним словно стоял призрак.

— Что…? — выдавил он, всё ещё держа слона в руке.

— Всё в порядке, — прозвучал ответ.

Это была уже не Мадам. В дверном проёме стоял мужчина с опущенными плечами и пустым взглядом — в слишком широких джинсах и выцветшей рубашке. Ойген Зерковиц. Давно уже Мадам не показывалась никому в своём мужском облике. Коротко остриженный венец седых волос обрамлял лысину, а кожа была заметно испорчена следами грима, который он слишком долго и слишком густо наносил.

— Что, хочешь меня теперь убить? — спросил Ойген, кивнув на слона.

Руфус колебался. Он никогда не убивал мужчин.

— Думаю, нет, — ответил он наконец и после короткого колебания поставил слона на пол.

— Хорошо, тогда я сейчас приготовлю нам чай, — сказал Ойген и прошёл мимо него на кухню.

Он поставил старый чайник и достал чашки из шкафа, когда в дверях появился Руфус.

— Они меня ненавидели. Все, — тихо сказал он.

Ойген не посмотрел на него. Он спокойно продолжал готовить чай.

— Я тоже долго так думал, — ответил он. — И, возможно, даже был прав. Ты в детстве не чувствовал, будто тебя высадили на чужой планете?

Руфус слегка кивнул; Ойген заметил это краем глаза.

— Неважно, толстый ты или мальчик, который хочет быть девочкой. Если ты другой, ты всегда один. И в какой-то момент начинаешь ненавидеть себя. Но потом больше не хочешь этого, потому что это тебя уничтожит. И тогда направляешь свою ненависть на других.

— Они делали вид, что находят меня интересным, — сказал Руфус. — Потому что я больше не был толстым. И потому что мог их очаровать.

— Они бы полюбили тебя и толстым. Почему ты им не поверил? — спросил Ойген, расставляя всё необходимое на поднос.

— Они смеялись, замечали меня, разговаривали со мной. А потом хотели пойти ко мне.

Ойген всё ещё стоял к нему спиной.

— Почему молоток? — спросил он.

— У них был выбор. У всех, — ответил Руфус.

Вода в чайнике начала закипать.

— Чего ты так стыдился, что предпочитал убивать, лишь бы не открыть это? Своей ноги?

— Я никому этого не показывал, — ответил Руфус и начал медленно расстёгивать рубашку.

После смерти бабушки, которую тогда никто всерьёз не расследовал, Руфус начал меняться. Ежедневное плавание в озере за домом и здоровое питание привели к тому, что он довольно быстро начал худеть — примерно на два килограмма в месяц. Потеря веса сделала боль в спине более терпимой, хотя он знал, что она никогда полностью не исчезнет. Даже после того, как он потерял более пятидесяти килограммов, она всё ещё напоминала ему о том, кем был раньше.

Из-за наполовину ампутированной стопы он больше не мог нормально ходить. Воспоминание о гнилостном запахе, исходившем от отмерших пальцев в дни перед операцией, привело к тому, что он стал навязчиво каждый вечер не менее двадцати минут осматривать свою здоровую ногу на предмет повреждений.

Как бы сильно он ни изменился, его прошлое глубоко сидело в нём и выжгло все свои страшные образы в памяти. Он мог делать что угодно — отвращение к себе не исчезало. Его собственное преображение, каким бы успешным оно ни было, оставалось для него самого незаметным. Вопреки всякой логике.

— Насколько привлекательным они бы меня нашли, если бы увидели это? — спросил Руфус, полностью расстегнув рубашку.

Ойген посмотрел на него. Из-за значительной потери веса у Руфуса осталось много лишней кожи на животе и бёдрах, которая безвольно свисала.

— Ты думал, что не можешь физически приблизиться к ним, — сказал Ойген. — Я это понимаю. Испытывать отвращение к собственному телу.

Пока Руфус снова застёгивал рубашку, он спросил:

— Почему ты не вызвал полицию?

Чайник закипел, раздался резкий свист. Ойген снял его с плиты и налил кипяток в заварочный чайник.

— Это было почти тридцать лет назад, — ответил он.

Он поставил чайник на кухонный стол, сел и жестом предложил Руфусу присесть.

— Тогда времена были не такими либеральными, как сегодня, — продолжил он. — Такие мужчины, как я, часто были вынуждены скрываться, если хотели быть собой. Я ездил на своём старом VW Käfer из одной глухой деревушки в гессенских горах в другую. Травести-шоу тогда пользовались большим спросом — пока мы все послушно рассказывали, что женаты и просто любим переодеваться.

Ойген налил чай.