Какой от этого прок, если он вообще был? Я даже достать их оттуда не смогу. Если только…

— Да ладно, — прошептала я. А затем бросилась к своей коробке с припасами, вытащила её из ванной и принялась перерывать всё подряд, пока не нашла инсулиновый шприц. Препараты для диабетиков вводятся в ничтожных дозах, в таких крошечных единицах, что чувствуешь себя дурой, когда перепроверяешь их с другой медсестрой. Я вытряхнула его из упаковки, зубами сорвала оранжевый колпачок — и очень вовремя вспомнила, что нужно протереть крышку флакона спиртовой салфеткой, ведь один господь знал, какую иглу Джейк совал туда до меня.

Я проткнула крышку и медленно потянула поршень, вбирая святую воду. Набралось ровно три единицы — 0,03 миллилитра, если записывать. Почти ничего. Раствор был настолько прозрачным, что трудно было убедить себя, будто в шприце есть что-то, кроме воздуха.

И что мне теперь с этим делать? Я подняла крошечный шприц вертикально. Могла бы капнуть себе на язык. Или… я могла бы использовать этот шприц по его прямому назначению. Я разорвала новую салфетку, задрала рубашку, наметила круг на животе возле пупка и вонзила иглу прежде, чем успела отговорить себя. До этого я делала сотни миллионов подкожных инъекций другим людям, но саму себя колола впервые. Я надавила на поршень, едва почувствовав его движение, вытащила иглу и замерла в ожидании хоть какого-то ответа.

Боль? Жар? Синяк? Отек? Я разглядывала крошечный след от укола, надеясь на какую-то реакцию, но не получила ровным счетом ничего. Я знала, куда именно уколола только потому, что сама это сделала — со стороны это место никому нельзя было бы показать. А что, если для того, чтобы святая вода подействовала, нужно обязательно верить в Папу Римского? Я рассмеялась, и даже для моих собственных ушей этот смех прозвучал немного истерично.

Я защелкнула защитный колпачок шприца, скрывая иглу, и швырнула его в мусорку. Разбрасывание опасных биологических отходов становилось моим хобби. Из коридора я поймала взглядом свое отражение в зеркале ванной.

Черт, как же мне нужен душ. Хотя, конечно, того, что мне нужно на самом деле, я не получу — передышки.

ГЛАВА СОРОК ВОСЕМЬ

Я разделась, бросая вещи прямо на пол, туда, куда они падали, и залезла в душ, оставив на шее только шнурок со своим бейджем.

Счет за воду и её подогрев был единственной коммунальной услугой, за которую я лично не несла ответственности. И цель этого душа заключалась в том, чтобы убедиться: я выжму из этих денег всю стоимость за последний месяц аренды. Я дочиста отмыла себя и свой вонючий шнурок. Затем я просто стояла там, опустив голову, позволяя потокам воды омывать меня. Она хлестала по лицу и торсу, пока я не онемела от этих ощущений и не привыкла к жару. Я приоткрыла рот, чтобы сделать вдох, и водяная завеса расступилась перед мной — но вместо воздуха внутрь хлынула вода, горькая и отвратительная. Я поперхнулась, открыла глаза, и стены моей душевой исчезли.

Мои легкие свело судорогой, от вдохнутой воды безумно захотелось закашляться, а если я закашляюсь… Я подняла взгляд и не увидела никакого света. Вокруг простирался бескрайний океан. Ни лодки, ни берега — только соленая вода. Холод обрушился на меня, двигаясь вслед за шлейфом чего-то такого, чего я, как знала заранее, видеть не хотела. Глаза щипало, горло сжалось, и я плыла по течению, зависнув в этой вязкой темноте.

Не имея другого выбора, я сделала вдох. Я чувствовала, как холод обжигает мне щеки, пробивая дорогу внутрь, заползая в рот и опускаясь по горлу. Он растекался во мне и сквозь меня, несмотря на мои отчаянные попытки бороться и позывы к рвоте, пока вся вода вокруг не перетекла внутрь меня и не исчезла — будто я вдыхала её против собственной воли и не могла остановиться. И я рухнула вниз, обратно в свою душевую, свернувшись калачиком у самого слива.

Когда ко мне вернулась способность двигаться, я выползла из душа, и меня вырвало темной соленой водой прямо на пол ванной комнаты.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТЬ

Первой моей здравой мыслью было то, что я хочу почистить зубы, но панически боюсь открывать кран над раковиной.

Дрожа от холода, я ухватилась за полотенцесушитель, чтобы подняться, и сорвала полотенце, чтобы вытереться. Мой бейдж лежал на полу в душевой кабине, а его шнурок наполовину ушел в слив. Я вытащила его и с грохотом захлопнула дверцу душа. Бросив второе полотенце прямо на устроенный мной беспорядок, я выбежала из ванной.

Я сидела на кровати, прижав колени к груди и зажав рот руками. Мой суд был совершенно забыт… или, возможно, это он и был, и каким-то образом уже начался.

Из соседней комнаты донеслась немецкая речь Дедушки, и тут же зазвонил мой телефон. Я взяла его с тумбочки.

Посмотрела на номер. Ти. Когда я видела его в последний раз, у него отсутствовала половина лица — но…

— Ти… ты не представляешь, что только что…

Меня перебил чужой голос.

— Эди? Это Рита. Жена Мэдигана.

Это было уже логичнее.

— Я помню. Как Ти?