Якоб пошел по следам шин за дом Асгера и Лизе. Здесь проезжало что-то тяжелое, скорее всего, полицейский эвакуатор, увозивший то, что осталось от фургона. А остаться от него могло разве что металлическое шасси.

— И? — спросил он.

Мать помедлила. — Я подумала... может, тебе стоит приехать навестить его?

— У меня нет времени, — Якоб окинул взглядом заросший сад Асгера и Лизе. Он уставился на выжженный прямоугольник земли в глубине сада. Взрывная волна была мощной, с удовлетворением отметил он: земля вокруг была буквально перепахана. Серо-белые обломки обшивки кузова, словно неровные снежинки, разлетелись по опушке леса.

— Я же говорю, отец умирает, — в голосе матери послышалось нетерпение. — Даже братья навещают его каждую неделю, хотя у них самих проблем выше крыши.

Якоб промолчал. Его старший брат стал инвалидом: артрит суставов плеч и спины подкосил его в сорок пять лет, и теперь самые оптмистичные прогнозы на его будущее сводились к инвалидному креслу и горстям обезболивающих. Средний брат вылетел из карьера почти сразу после юбилея двадцатилетней службы и теперь, по словам матери, летом возил туристов на автобусе по острову. Всей этой гнилой семейке удалось разрушить собственные жизни гораздо быстрее и надежнее, чем это мог бы сделать Якоб.

Дикие заросли в саду были полностью вытоптаны. Судя по всему, здесь перебывала уйма криминалистов. Впрочем, по сообщениям криминальной хроники, дверь фургона дернул не кто-нибудь, а сотрудники полиции. Прогремевший взрыв был слышен даже в Тисвильде. Говорили, пострадали двое полицейских.

— У тебя нет времени для отца в его смертный час? — раздался в трубке дрожащий голос матери. Она всё еще питала наивную надежду помирить мужа с младшим сыном, но Якоб не видел ни братьев, ни отца уже двадцать лет и не собирался ничего менять. В подростковые годы он бесчисленное количество раз умолял родителей показать его специалистам. Были ведь логопеды, физиотерапевты, преподаватели вокала, врачи-отоларингологи, готовые помочь. За границей хирурги проводили операции на голосовых связках, возвращая людям голос. Но отец всякий раз отмахивался, называя это глупостью.

— С какой стати я должен тратить свои кровные, заработанные тяжелым трудом деньги на то, чтобы возить пацана по всему свету, лишь бы из него сделали профессиональную визжалку? Хватит с меня этих глупых капризов! Довольно! В нашей семье мужчины занимаются настоящим делом. Мальчишка должен научиться работать руками, — подслушал Якоб однажды разговор отца, лежа в своей кровати.

И он действительно ждал, что теперь Якоб примчится к нему с сочувствием и заботой?

А мать?.. Пять лет назад она без предупреждения завалилась к нему на квартиру в Ванлёсе с дешевым бисквитным рулетом из супермаркета. Больше таких неловких встреч ему не хотелось. Особенно теперь.

— На этой неделе я работаю, — сказал он.

— Ну а на выходных?

Темнота постепенно опускалась на сад в Ассербо, и Якоб в последний раз окинул взглядом дом Асгера и Лизе. Больше он никогда сюда не вернется. Идут ли двое пострадавших здесь копов по его следу, полиция не сообщала. Но кольцо вокруг него сжималось, и это происшествие лишь укрепило его решимость. Здесь его больше ничего не держало, ждать больше нечего. Он доведет начатое до конца, а в субботу...

— В субботу я уезжаю, — ответил он в трубку.

Проще всего было сказать правду. В субботу вечером начнется его новая жизнь. Он уже забронировал билет на ночной поезд из Гамбурга в Вену. Там он зайдет в общественную баню, побреется налысо, купит подержанную машину, уедет в горы и двинется дальше на юг, когда придет время. Лучше всего — в Южную Италию. Если самые разыскиваемые мафиозные боссы умудрялись годами скрываться в этой стране, то и он — без пяти минут бывший журналист с пятью миллионами крон в кармане — как-нибудь справится.

— Уезжаешь? На море собрался? — в голосе матери послышалась зависть.

— Вроде того, — Якоб стал пробираться сквозь кусты к лесу, где тени под хвойными деревьями сливались в сплошной мрак. На всякий случай он решил идти к машине вдоль опушки.

— И когда ты вернешься? Неужели твой отец не заслужил даже простого прощания?

У Якоба не было сил отвечать. Во-первых, она пыталась взывать к совести, которой у него по отношению к ним не осталось. Во-вторых, весь этот разговор напоминал дешевый спектакль.

— Ты самый эгоистичный человек из всех, кого я знаю, Якоб, — голос в трубке зазвучал со злобным рычанием. — Вечно ты воображаешь себя лучше нас. Благороднее своей собственной семьи. Всегда так было. Но кто ты на самом деле? Обычный ленивый придурок, который только и делает, что хнычет из-за своей несостоявшейся певческой карьеры!

Свет фар проезжающей машины скользнул по дороге, и Якоб замер, укрывшись за широким стволом сосны.

— Только и слышно: «я, я, я, бедный непризнанный гений». — Мать буквально брызгала слюной в трубку. — Ты, черт возьми, думаешь только о себе!