Потребовалось на удивление много времени и сил, чтобы справиться со стариком. Ушло несколько минут на то, чтобы зажать ему горло и заставить замолчать. Это совсем не входило в планы. Замысел был прямо противоположным: убить старуху, лишив Оле Хорстена всего, что ему было дорого.

Но всё пошло не так.

Несколько последующих месяцев он ночевал здесь, уверенный, что это лишь вопрос времени, когда полиция поймет, что Хорстен умер не сам, и постучит в его дверь. Он ведь не был профессиональным убийцей и наверняка оставил тысячи следов. Частички кожи, волокна одежды, отпечатки обуви.

Рано или поздно это случится, он знал. В Дании ему оставаться больше нельзя.

Он выпрямился в кресле и посмотрел на часы. В темноте синим светом светились цифры: 22:43. Прошло два, почти три часа. Плохой сон в Северной Ютландии, долгая дорога вчера, унижение на репетиции и на работе сегодня днем навалились на него невыносимой усталостью еще в машине по пути сюда. Он смутно помнил, как вошел через садовую дверь в гостиную и рухнул в это «крылатое» кресло.

Он нашел бы его в полной темноте. В детстве его хрупкое тело буквально тонуло в этой зеленой велюровой обивке. Сидя в нем сейчас, он почти физически слышал, как Асгер шуршит газетами и сухими дровами у камина. А Лизе греет молоко с медом и укутывает его пледом, приговаривая: «Береги свой голос, дружок».

Именно Асгер и Лизе ждали его на пристани, когда он девятилетним мальчиком сошел с парома, прибывшего с Борнхольма. При первой встрече они показались ему глубокими стариками. В отличие от его собственных родителей, они были седыми, им уже перевалило за пятьдесят. Своих детей у них не было, поэтому, помимо управления аптекой в Фреденсборге[47], они посвятили жизнь заботе об учениках школы Лаврентия, которые приезжали издалека.

Якоб с подозрением относился к незнакомцам, но Лизе раскрыла объятия для самого нежного и теплого рукопожатия в его жизни, а Асгер, как только они сели в машину, поставил кассету с записью Гольдберг-вариаций Баха в исполнении Гленна Гульда.

— Какое счастье, что такое одаренное дитя будет жить именно у нас, — услышал он шепот Лизе, обращенный к Асгеру, когда его глаза уже закрывались от усталости. И тогда Якоб окончательно доверился им. И уснул.

* * *

Он поднялся и аккуратно сложил вязаный плед. Осмотрелся и взял с комода черную фарфоровую птицу с открытым клювом. Он заберет ее с собой, когда уедет.

Он часто думал, сложилась бы его жизнь иначе, если бы Лизе и Асгера не забрала смерть. Он мечтал о том, чтобы они нашли его раньше. Лучше всего — младенцем. Если бы его собственные родители просто подбросили его на ступени приюта, как это делают в бедных странах, Лизе и Асгер могли бы усыновить его. Он стал бы их настоящим сыном, их ребенком навсегда, их обожаемым маленьким гением. И тогда Борнхольм, карьер и его твердолобая семейка никогда бы больше не появились в его жизни.

Как же сильно он их любил.

Он опустил фарфоровую птицу в карман, подхватил рюкзак и вышел через террасу в сад, где когда-то зеленели грядки Асгера. Трава здесь уже поднялась по колено, но ноги сами находили неровно уложенные плитки дорожки, ведшей к опушке леса.

Он отвел тяжелую ветку вишни, и в глубине леса показался белесый прямоугольный силуэт. За прошедшие годы крыша покрылась толстым слоем мха, кусты почти полностью поглотили кузов снизу, а шины так рассохлись, что ехать машина уже не могла. Но окна были абсолютно целыми — Якоб сам их отреставрировал. Лет семь-восьмь назад он положил внутри новый ковролин и сменил обивку диванов. В то время он часто приезжал сюда ночевать, скрываясь на время от всего мира.

Он прожил у Риттеров всего неделю, когда Асгер прицепил этот маленький жилой фургончик к машине. В теплый воскресный вечер в конце лета Лизе собрала корзину с чаем и пирогом, и они весь день провели в фургоне на пляже, слушая привезенные Якобом кассеты. Лизе вязала, а Асгер засыпал Якоба вопросами вроде: «А ты слышал эту вещь в исполнении Марты Аргерих?» или «Правда ли, что Бетховен учился у Гайдна?».

В тот день он впервые поверил, что счастье возможно. И для него тоже.

Асгер, скорее всего, сам припарковал фургон здесь, у леса. Где-то в 2008 или 2009 году, как предполагал Якоб. Должно быть, еще до смерти Лизе и до того, как у Асгера случился первый инсульт.

Прежде чем отпереть замок, Якоб провел пальцами по шершавому борту фургона. Тот давно стал скорее зеленым, чем белым, оставив на его коже плотный слой грязи и тины. Он зажег две лампы на батарейках и тщательно осмотрел эти скромные шесть-семь квадратных метров. Все задвижки на закрытых окнах были заперты. Под одним из сидений лежал нетронутый запас консервов с ветчиной и рулетом, хлебцы и банки с газировкой. На доске объявлений висели его газетные вырезки, чеки и записки. Они были абсолютно сухими — влагопоглотитель отлично справлялся со своей задачей.