— Как думаешь, что будет после смерти? — Его слова были тихими, но они разрезали статический гул туннеля, словно нож.

Я пожал плечами, перегнувшись через перила мостика, выдыхая дым в сырой воздух.

— Когда ты мертв, ты мертв. Вот и всё. Черная пустота.

— Но ты не боялся умереть? — Он по-прежнему на меня не смотрел.

— До усрачки боялся, вообще-то. Но что поделать перед лицом неизбежного? — Забавно, что можно сказать совершенно незнакомому человеку, который только что чуть не обнулил тебя.

— Значит, ты не веришь в ад?

Я бросил на него взгляд, хотя его глаза так и не встретились с моими.

—Компа , оглянись. Мы уже в аду.

Он тихо рассмеялся — не угрожающе, не сердито. Даже хрупко.

— Знаешь ли ты, что майя верили, что подземный мир — это не огонь и сера, а глубокий, бесконечный колодец? Шибальба — место страха настолько огромного, что ни один луч света не мог оттуда вырваться.

— Спасибо за урок истории, но к чему...

Отчетливый металлический звон раздался возле моего уха, когда болт отлетел от ближайшей трубы. Она застонала, а затем лопнула, когда вода прорвалась наружу. Каждая труба над головой прорвалась бурным потоком.

Акватехников часто считали слабыми. Их среда обитания ограничивала их, потому что им нужен был этот элемент, чтобы управлять своим Флюксом. Черт, я даже помыслить не мог, что этот костюм может быть акватехником, когда охотился за ним. Больше я такой ошибки не совершал.

Сначала по замкнутому пространству подземелья эхом разнеслись крики. Но постепенно они затихли, слившись с белым шумом воды, каскадом падающей в бассейн внизу, поглощая весь свет в черной и бесконечной пустоте. Единственный свет, который остался, был над нашими головами.

Он подошел ко мне и, проходя мимо, положил руку мне на плечо. Не сказал ни слова. Ему и не нужно было. В его глазах отражалась вода внизу — глубокая и мертвая.

Он протянул руку; между двумя пальцами в перчатке была зажата матово-черная визитка. Моя рука двинулась без участия сознания, забирая ее. Я не слышал, как он уходил сквозь бесконечную тишину ямы внизу, пока я вцепился в перила перед собой.

Тогда я попытался проснуться. Я чувствовал, как сознание зовет меня, но что-то тянуло меня глубже в бездну — в воспоминание, о котором я не позволял себе думать. Никогда.

Я брел по воде, не думая о бактериях и токсинах, клубящихся в ней.

Мне было плевать.

Дверь в квартиру была приоткрыта, в узкой щели застрял мусор. Я толкнул хлипкий материал, и он осыпался, промокший безвозвратно. Я шагнул через обломки на кухню, которую знал всю свою жизнь.

— Иши... — Мой голос был тихим, потому что я уже знал, что ответа не будет.

Маленькие тела плавали лицом вниз в гостиной. Я на них не смотрел.

Мне было плевать.

Холодильник опрокинулся, придавив мою мать. Труба пронзила ее живот, грязная вода вокруг нее темнела, пока из нее вытекала жизнь. В ее объятиях лежал младенец.

Мне было плевать. Я даже не знал, зачем я здесь.

Затем она закашлялась, ее тело содрогнулось. Должно быть, в холодильнике образовался воздушный карман, которого хватило, пока вода не отступила.

— Сайанос... это ты? — Она была прижата и не могла меня видеть. Я поднял с нее эту махину; ее лицо было уже бледнее смерти.

— Касан...

— Твоя сестра... вытащи ее. Вытащи их всех. — Она протянула мне абсолютно мертвого младенца. — Забери их, Сайанос.

— Мама...

Она втиснула холодное, окоченевшее тело мне в руки.

Ее рука потянулась к моему лицу, и я вздрогнул, ожидая удара. Она была намного меньше меня — была с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, — но мое тело всё еще хранило эти воспоминания. Вместо этого ее ледяная рука легла мне на щеку.

— Ты всегда был моим любимчиком, знаешь? Мой маленький голубой ангел.

Она издала еще один дрожащий вдох, и свет в ее глазах померк.

И мне было совершенно, блядь, плевать, пока вода текла по моему лицу, а глаза горели.

Мне было совершенно, блядь, плевать.

* * *

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я наконец оторвался от этого зрелища. Всё, что было между этим моментом и тем, как я снова стоял на поверхности, глядя в зараженное неоном небо, было черным пятном — мой мозг знал, что у меня нет желания вспоминать. Я смотрел на эти лучи света, на рекламу за рекламой, уходящие в небеса. Мир, который я знал, исчез.

Я был свободен так, как никогда в жизни.

Дождь лил по моему лицу, смывая грехи всего, что произошло под землей. Я мог пойти куда угодно. Стать кем угодно. Я был свободен — жить со всем, что совершил, со всеми воспоминаниями, которые, если присмотреться к ним слишком внимательно, съели бы меня заживо.