Слегка одернув полы сюртука на животе, Клейн проворно поднялся на ноги. Размеренным шагом направившись к кафедре, он на ходу изящно застегнул пуговицы фрака.

Встав за деревянную стойку и твердо уперевшись ногами в пол, он обвел неспешным взглядом собравшихся лордов, парламентариев, пастырей и высших казенных чинов. Растянув губы в мягкой улыбке, юноша заговорил:

— Признаться честно, я слегка робею. Мне впервые доводится выступать перед лицом столь высокородной и ослепительной публики.

— В былые годы мои пути пролегали сквозь самые смрадные трущобы и погрязший в кровавом хаосе Южный континент. Мои глаза повидали немало горя. Однажды я встретил крошечную девочку. Едва ей исполнилось шесть, она уже денно и нощно клеила спичечные коробки, помогая изможденной матери. Не гни она спину вместе со взрослыми, после уплаты аренды за их жалкую конуру у них бы не осталось ни пенни даже на кусок черствого черного хлеба. А тот хлеб, которым они давились, на добрую половину состоял из отрубей, в нем сплошь и рядом попадались камни и песок. Он был настолько дубовым, что им можно было смело проломить кому-нибудь череп в подворотне…

— Но девочка росла. И несмотря на каторжный, изматывающий труд, несмотря на беспросветную нищету, она всем сердцем рвалась в вечернюю школу при Церкви. Она до одури жаждала выучить грамоту, прикоснуться к знаниям. Ведь её детский ум уже тогда кристально ясно осознавал: лишь образование дарует призрачный шанс вырваться из этого бесконечного круга нищеты. Лишь так она сможет забыть о голоде, раздобыть теплую одежду для зимних стуж и не сгинуть заживо в цехах ядовитой мануфактуры, не дотянув даже до двадцати лет…

Клейн виртуозно сплел воедино обрывки судеб тех самых беспризорников, с которыми его сталкивала жизнь в трущобах. Он изливал эту горестную сагу с такой пробирающей, неподдельной искренностью, что каждое слово било наотмашь.

Его цепкий взор безошибочно подметил: лица присутствующих дам разом смягчились, пропитавшись явным сочувствием и жалостью. А в глазах некоторых юных барышень — к примеру, Одри Холл — и вовсе предательски заблестели непролитые слезы.

«До чего же трепетная и впечатлительная душа… Впрочем, моя исповедь льется из самых глубин сердца. Я даже сам себе поверил и пустил слезу, что уж говорить о „Зрителях“… А вот большинство здешних джентльменов остались холодны как лед. Кто-то наверняка и так прекрасно осведомлен о скотской жизни на дне, а кому-то попросту плевать на жалких червей под ногами…» — мазнув взглядом по залу, Клейн продолжил:

— Поступь нашего индустриального прогресса неумолима, а значит, в обозримом будущем Королевству позарез потребуются легионы грамотных рабочих. Наши избирательные цензы шаг за шагом смягчаются, и вскоре право голоса перейдет в руки тех, кто сумел получить образование. Ведомый глубочайшим состраданием к этим детям из низов и питая светлые надежды на грядущее величие Лоэна, я принял твердое решение: безвозмездно передать в руки Церкви весь свой пакет акций компании «Коим». На этом фундаменте будет воздвигнут фонд, дабы выпускники бесплатных вечерних школ обрели свой шанс переступить пороги подлинных храмов науки…

Граф Холл, щеголяющий безупречно ухоженными усами, одобрительно кивнул. Аристократ первым поднял руки, разбив тишину размеренными, звучными хлопками.

Под шквал оглушительных оваций Клейн с достоинством вернулся на свое место. Епископ Электра тем временем вновь занял кафедру и провозгласил:

— Пожертвованные мистером Дуэйном Дантесом акции оцениваются в баснословные пятнадцать тысяч фунтов. Этот капитал станет краеугольным камнем для «Лоэнского благотворительного фонда поддержки образования». Дамы и господа, ежели помыслы этого джентльмена находят отклик в ваших сердцах, а судьбы изнывающих от жажды знаний детей не оставляют вас равнодушными, вы вольны внести и свою посильную лепту.

Обронив это, священнослужитель изящно указал на стоящий неподалеку ящик для пожертвований.

Одри плавно отвела взгляд от алтаря. Промокнув уголки глаз кончиками пальцев, она повернулась к отцу и тихонько проронила:

— Папа, я намерена пожертвовать тысячу фунтов. А ты?

Одновременно с этим девушка лихорадочно, с пугающей точностью препарировала в уме всё, что только что успела зафиксировать:

'Дуэйн Дантес определенно хлебнул горя на самом дне. И его сострадание, и эта щемящая боль в голосе — всё это пропитано железобетонной, неподдельной искренностью… Жизнь этих оборванцев и впрямь невыносима…

Когда епископ огласил ценник в пятнадцать тысяч фунтов, уголок его губ неестественно, предательски дрогнул. Невооруженным глазом видно: расставаться с таким кушем ему до одури жалко. Однако сам порыв благотворительности ни на йоту не отдает фальшью… Это кричит лишь об одном: перед нами человек, отчаянно любящий звонкую монету, но ставящий добродетель превыше собственного кошелька…

Но к чему тогда была та буря изумления в его глазах, когда он впервые узрел меня? И с какой стати он так суетливо пытался замаскировать шок?