Хогарт уставился на подпись. При этом имени в памяти что-то шевельнулось. Эдди Зайдль, молодой больничный архивариус, рассказывал ему что-то об этом докторе Фальтле. Кажется, он был пьянчугой и никудышным травматологом.

Зато именно он придумал систему архивирования, по которой Зайдль до сих пор раскладывал документы. Метод Фальтля — прямиком из каменного века.

Возможно, Фальтль в те годы подписывал все протоколы перевода, в том числе и тот, что украли из реабилитационной клиники, — и тут Хогарт вдруг увидел связь: и Островски, и Дорнауэра интересовали определенные дела за 1988 год. Обоих запытали до смерти.

Что-то хотели скрыть, и единственная подсказка, вероятно, находилась на видеокассете, которой у Хогарта больше не было. Старый пропойца доктор Фальтль сейчас был единственным, кто мог пролить свет на это дело. Если повезет, Хогарт его найдет. И, может быть, тот даже окажется трезв.

Примечания переводчика:

Паркемед — лекарственный препарат, австрийское торговое название обезболивающего/противовоспалительного средства; оставлено как реалия.

Ботокс — препарат ботулотоксина; в тексте важен не косметический, а медицинский и токсикологический аспект его действия.

Больница императрицы Елизаветы — перевод названия Kaiserin-Elisabeth-Spital; австрийская городская больничная реалия.

Реабилитационная клиника — перевод Reha-Klinik, клиника восстановительного лечения.

ГЛАВА 14

Полчаса спустя Хогарт ехал на машине по двенадцатому венскому району. Местность была такой же обшарпанной, как асфальт — изрытым выбоинами. Серые жилые массивы у Шёпфверка тянулись бесконечной вереницей, словно необитаемые бункеры.

Один дом походил на другой: красные кирпичные трубы, кровельная черепица в дождевых пятнах, перекошенные оконные рамы, а за ними — занавески, пожелтевшие от сигаретного дыма.

Хотя вчера вечером прошёл дождь, газоны между домами выгорели на солнце. В щелях между плитами тротуара буйствовали сорняки. Дворники занимались территорией разве что по большим праздникам.

Трудно было поверить, что здесь живёт бывший врач. Район скорее выглядел так, будто тут селятся фабричные рабочие на минимальной зарплате.

Раздобыть домашний адрес Фальтля оказалось непросто. Эдди Зайдль поначалу не желал разговаривать с Хогартом. Он уже знал, что Хогарт не служит в криминальной полиции, а всего лишь зарабатывает на хлеб страховым детективом.

Чтобы перекричать грохотавшую на заднем плане музыку, Эдди орал в трубку. Впрочем, даже без рок-музыки он, вероятно, говорил бы ничуть не тише. Успокоился он только тогда, когда Хогарт заверил его: ни взлом архива, ни примарий Островски его не интересуют. Он хотел лишь поговорить о старом враче, разработавшем систему хранения дел.

По словам Эдди, Альфред Фальтль был небрежным врачом-стажёром — по крайней мере, так рассказывали в больнице. Хотя и в должности ассистента он особенно не блистал, ему всё же удалось дослужиться до старшего врача травматологического отделения. В его обязанности, помимо прочего, входило бюрократическое оформление всех переводов в реабилитационные центры и частные физиотерапевтические клиники.

До примария Фальтль так и не поднялся. Он вечно сидел без гроша, от него постоянно разило шнапсом, а игровые долги на ипподроме были такими, что ему никто не завидовал. Из-за страсти к игре у него не было даже машины: он ездил автобусом или трамваем, чаще всего без билета.

Так что в том, что Фальтль жил в подобном районе, в общем-то, не было ничего странного.

Хогарт припарковал машину перед несколькими переполненными мусорными баками. Рядом валялись распоротые пластиковые мешки. Он достал из бардачка свой «Глок» и вставил магазин в рукоятку. Затем сунул пистолет в наплечную кобуру.

После нападения в собственной спальне он уж точно не собирался выходить из дома без оружия.

Жилой блок номер семнадцать. Дорожка вела под аркой, сквозь брюхо дома, во внутренний двор. И здесь газон был выжжен, сетчатая ограда вокруг детской площадки — примята, а скамейки усыпаны пустыми пивными бутылками. Очевидно, взрослые задерживались тут куда чаще детей.

Крышка домофона была разбита, оголённые провода торчали из стены. Альфред Фальтль жил на пятом этаже.

В подъезде пахло известкой и спёртым воздухом. На подоконниках стояли засохшие растения, перед дверями лежали пыльные коврики. На ручках висела рекламная почта, а из некоторых квартир тянуло капустой и картошкой. Несколько телевизоров наперебой орали вместе с жильцами.

Когда Хогарт поднялся на последний этаж и остановился перед дверью Фальтля, у него перехватило дыхание.

Вот, значит, каково это — пережить жуткое дежавю.