На тесном помосте, отведённом актёрам, оставалось только прибегать к иллюзиям, чтобы зачаровать публику, — и пражские артисты были в этом мастерами.

Узкие боковые улочки с многочисленными театральными подмостками и крошечными кинозалами Хогарт живо помнил ещё с прошлого приезда в Прагу. Тогда он часто ходил в чешские артхаусные кинотеатры — не столько ради фильмов, сколько ради неповторимой атмосферы скрипучих откидных кресел, чёрных бархатных занавесей и мерцающих проекторов.

Возможно, отсюда и взялась его любовь к старой чёрно-белой классике, которая раскрывалась в полную силу не на DVD, а только на настоящей киноплёнке. Изображение должно было мерцать, звук — шуршать и царапать ухо. Только тогда всё становилось подлинным: как и сам фильм, киноплёнка тоже рассказывала свою историю.

Погружённый в воспоминания, он дошёл до Йозефова. Кованые уличные фонари напомнили ему Вену — как и многое здесь, они были наследием монархии. Туристов можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Да и на что здесь было смотреть, кроме ветхих подъездов и вмурованных в тротуар мозаик, которые, казалось, никогда не реставрировали? Этот квартал с узкими переулками, булыжной мостовой, витиеватыми фасадами и тесными площадями выглядел забытым гетто.

То и дело из тёмных ниш, из-за мусорных баков или ржавых почтовых ящиков выглядывали любопытные лица. Из задних дворов тянуло гнилой зеленью, и этот запах напомнил Хогарту бедные кварталы Вены, где он вырос.

С этим неразрывно связывалась и память об отце — тонком, умном человеке, к которому Хогарт всегда испытывал уважение. Но вместе с тем отец был доверчивым дураком: он продолжал верить в хорошее в людях даже тогда, когда партнёры уже почти открыто его обманывали, — до тех пор, пока его бакалейная лавка окончательно не обанкротилась.

Потом выяснилось, что жена ему изменяет, а довеском последовал катастрофический развод. Довольно много для девятилетнего мальчишки, который, в отличие от отца, очень рано научился никому не доверять.

С тех пор Хогарт не раз спрашивал себя, не засел ли финансовый крах старика у него так глубоко в костях, что именно поэтому он стал страховым детективом. Не сводилось ли всё к желанию ловить мошенников, которые обводят других вокруг пальца? Может быть, своей работой он пытался исправить то, чему в юности не сумел помешать: иногда правду скрывают — и она так никогда и не выходит на свет.

Уличный фонарь замигал. Пахло конским навозом. Судя по плакату на углу дома, здесь за пятьсот крон можно было заказать прогулку в экипаже по маршруту Кафки или Голема. Значит, ночные экскурсии по старой Праге всё ещё существовали.

Дважды путь Хогарта пролегал под сводчатым виадуком, сквозь брюхо дома, пока он не вышел во двор, в дальнем конце которого косой проход вёл к следующей боковой улице. Там ему почудился отдалённый, гулкий стук копыт по булыжнику, доносившийся через лабиринт каменных стен.

В тот же миг в конце переулка, громыхая, проехал фиакр. Пассажирская кабина была пуста, а кучер свесился на козлах, словно спящий.

За следующим поворотом Хогарт наконец вышел на Бернардигассе. Трудно было поверить, но она оказалась ещё уже: между покосившимися стенами домов никакая карета уже точно не прошла бы.

Что же Сендлинг здесь понадобилось?

Уж точно не ностальгическая прогулка ради старых патрицианских домов: «У аиста», «У лошадиной ноги», «У золотого единорога», «У холодного пристанища» или «У каменного колокола». Ржавые медные таблички висели над заведениями, где давно уже не бывало гостей: двери и окна были заколочены досками.

Похоже, теперь эти дома служили другой цели. В подъездах торчали бродяги, у стен стояли статные цыганки с накрашенными веками; их смех обрывался, едва они замечали Хогарта. Женщины толкали друг друга локтями и кивали ему. Вокруг зашептались.

Хогарт широким шагом переступил через какого-то пьяницу. В своём пальто верблюжьего цвета он вдруг почувствовал себя чужаком. И всё же стал показывать фотографию Сендлинг. Он ищет свою sestra — сестру. За сто крон в ответ он получил недвусмысленную улыбку — и больше ничего.

Да и кто мог запомнить женщину, которая была здесь больше трёх недель назад?

К концу Бернардигассе становилась шире и выходила на небольшую открытую площадь. Другой возможности не было: такси, должно быть, остановилось здесь, чтобы высадить Сендлинг.

На углу находился бордель — «Papousek», единственное заведение со световой вывеской. Попугай над дверью поочерёдно мигал красным, жёлтым и зелёным. По субботам заведение открывалось уже в семь вечера.

Хогарт вошёл внутрь, сел за стойку, заказал чашку чёрного кофе и закурил. Не прошло и минуты, как к нему подошли две женщины. Они были похожи на сестёр и чертовски хороши собой: одна — с чёрной гривой, другая — с рыжими волосами до плеч. Им было лет по двадцать, может, меньше.