Моя грудь тяжело вздымается, я смотрю в темный потолок и глотаю злые, горячие слезы вперемешку с морозным воздухом, не в силах даже пошевелиться от накатившего облегчения.

Но мое облегчение длится ровно секунду.

Дыхание Рейнхарта вдруг сбивается. Его огромная грудная клетка вздымается с пугающей натугой, а пульс на шее бьется как тончайшая нить. Удар... и долгая пауза... а потом еще один слабый толчок.

— Нет, нет, нет, — шепчу я, в ужасе понимая, что мы все еще не вырвали его из лап смерти. Сердце мы запустили, но по его венам всё еще течет густой, отравленный кисель. Яց продолжает убивать его изнутри.

Если я прямо сейчас не разбавлю эту черную патоку, его ослабленное сердце просто разорвется от перегрузки, пытаясь протолкнуть ее по сосудам.

— Хенрик! — я вскакиваю на ноги, мгновенно переключаясь из состояния истерики в режим собранного хирурга. — Флакон с раствором! Подвесьте его над кроватью! Живо!

Старик, всё еще тяжело дыша, хватает стеклянную бутыль с разведенной солью и цепляет ее за резной столбик изголовья.

Я лихорадочно потрошу свою сумку. Выхватываю тонкую каучуковую трубку и полую серебряную иглу. Протираю сгиб локтя Рейнхарта куском ткани, щедро смоченным в сחирте. Кожа Генерала ледяная, с пугающим синюшным оттенком. Вен не видно вообще, они сжались от холода и остановки кровообращения.

— Ну же, давай... — отчаянно шепчу я.

Я туго перетягиваю его мощный бицепс медицинским жгутом. Обычный человек сдался бы, но я — хирург. Я закрываю глаза, отсекая панику, и полагаюсь исключительно на свою анатомическую память и осязание.

Мои подушечки пальцев скользят по ледяной коже, ища легкое, едва заметное упругое сопротивление спрятанной глубоко под мышцами вены.

Есть!

Я открываю глаза и быстрым, уверенным движением ввожу серебряную иглу под кожу. Секунда томительного ожидания... и в прозрачной трубке показывается темная, густая, почти черная капля. Мы в вене!

Я подсоединяю систему к флакону.

— Капает... — выдыхает Хенрик, стоящий рядом.

Я регулирую зажим. Мой взгляд прикован к падающим каплям.

— Медленнее, — командую я себе. — Слишком быстро и мы разорвем его сердце огромным объемом жидкости. Слишком медленно и мертвые почки не запустятся, а значит, яд останется внутри.

Я достаю пузырек с гирудином (экстрактом пиявки) и аккуратно впрыскиваю микродозу прямо в трубку капельницы.

— Это не даст его крови свернуться окончательно, — объясняю я лекарю. — А теперь тепло! Он не должен замерзнуть!

Комната выстужена до предела. Мы с Хенриком срываем с кровати все шелковые одеяла и шерстяные пледы, укутывая Генерала в плотный кокон прямо на полу. Хенрик, не раздумывая, берет тяжелый медный канделябр и с треском разбивает изящные деревянные стулья. Через пару минут в огромном камине вспыхивает жаркий, спасительный огонь.

Проходит час. Наверное, самый долгий час в моей жизни.

В спальне наконец-то становится тепло. Я сижу на ковре рядом с Рейнхартом, подтянув колени к груди. Тихий, мерный звук капель в стеклянной колбе успокаивает взбудораженные нервы.

Его дыхание выровнялось. Исчезли страшные хрипы. Мертвенная синева ушла с губ, уступив место легкому, обнадеживающему румянцу. Лицо Генерала расслабилось, жесткие складки у губ разгладились.

Сейчас он не похож на пугающего Слепого Палача. Он кажется просто невероятно уставшим, но безумно красивым мужчиной.

Но я — врач. А после клинической смерти врач обязан проверить невралгию.

Мои пальцы неуверенно тянутся к плотному черному шелку, стягивающему его глаза. Я осторожно развязываю узел на затылке и стягиваю ткань.

У меня перехватывает дыхание. Густые, темные ресницы дрожат. Я аккуратно приподнимаю его веки. Глаза Генерала — цвета расплавленного золота. В них можно утонуть. Но сейчас это золото потускнело, оно смотрит сквозь меня, в абсолютную, пустоту.

Я беру со столика горящую свечу и подношу к его лицу, чтобы проверить рефлексы.

И вдруг по моей спине пробегает ледяной холод, напрочь убивая всю радость от его ровного дыхания.

Один золотистый зрачок вяло, но сужается от света пламени. А второй... второй остается огромным, зияя черной бездной. Он вообще никак не реагирует на свет.

Мой мозг мгновенно выдает безжалостный диагноз.

Ишемия.

Из-за остановки сердца и густой крови его мозг слишком долго голодал. Зрительный нерв прямо сейчас отмирает от нехватки кислорода и питания!

— Хенрик... — мой голос звучит глухо, словно треснувшее стекло.

Старый лекарь, дремавший у камина, вздрагивает и оборачивается. Он видит мое побелевшее от ужаса лицо и зажженную свечу в дрожащей руке.

— Что случилось, леди? — с тревогой шепчет он, подходя ближе.

Я сглатываю жесткий ком в горле, глядя на неподвижное лицо мужчины, который стал для меня всем в этом чужом мире.