— Микаэла? Чёрт… проклятье… — выдавил он. — О, господи… — И застонал.

Не надо было рвать фотографию Натали.

Послышалось, как он попытался встать. Чашка слетела со стола и разбилась об пол. Ложка со звоном проскакала по плитке.

— Мика…! — заорал он, но голос сорвался.

Затем всё стихло.

Микаэла поднялась, подошла к косяку и заглянула на кухню. Тимо уткнулся подбородком в тарелку. Глаза закрыты, дыхание глубокое, ровное.

Тихо ступая, она вошла, обогнула осколки на полу. Осторожно коснулась его запястья и нащупала пульс. Боялась, что он вот-вот вскинется с закаченными глазами и схватит её, — но ничего не происходило.

Она выключила его мобильный. Тот, кто звонил, наверняка попробует ещё раз, а будить Тимо нельзя.

Затем взяла список покупок, что Тимо составил для неё с утра, и нацарапала на нём записку. Всего три фразы:

«Я тебя понимаю — но и ты должен понять меня. Я не вернусь. Прости.»

Пустой блистер из-под снотворного полетел в мусорное ведро. На всякий случай она выдавила все таблетки, до единой. Тимо выпил две трети сока. Если его не вырвет, действия хватит надолго.

Убедившись ещё раз, что он спит мёртвым сном, Микаэла прошла в спальню, выволокла из-под кровати чемодан и швырнула его на одеяло. Сложила обувь, одежду, прочие пожитки из шкафа и ящиков.

Между прокладками — там, куда Тимо ни за что бы не сунулся, — лежали триста пятьдесят евро. Она копила их украдкой, целый год, откладывая по пять евро с каждой более-менее крупной покупки, за которую всё равно платила из собственной зарплаты. На свой личный план побега, который время от времени всё настойчивее лез ей в голову. Особенно после таких вечеров, как вчерашний.

Была у неё и небольшая подработка — узнай о ней Тимо, он не ограничился бы парой пощёчин. Один нотариус, чью мать она когда-то выхаживала в доме престарелых, время от времени давал ей переводить письма с чешского на немецкий — выходило без малого сто евро в месяц. Своего счёта у неё не было, и деньги она всякий раз вносила наличными в банке — на имя Натали. Большего сделать для дочерей она не могла.

Микаэла затолкала в чемодан косметичку и единственные свои сокровища: книги с тумбочки и скромные мамины украшения. Из папки с документами в гостиной достала загранпаспорт, свидетельство о рождении, справку о гражданстве, чешский школьный аттестат и трудовые книжки. Сверху положила фотоальбом — тот самый, из которого Тимо повырывал снимки её дочерей.

И всё же кое-какие воспоминания в нём уцелели. Фотографии её первого мужа, пожелтевшие снимки её собственной юности. Говорили, она была хорошенькой — сама судить об этом не могла. Вместо того чтобы стараться быть красивой, она всю жизнь стремилась безупречно работать. На службе, в браке, в материнстве — и во всех трёх ипостасях потерпела крах.

Микаэла окинула чемодан взглядом. Заполнен едва на три четверти. Можно было бы запихнуть туда ещё что-нибудь — да только больше у неё ничего и не было.

Сорок лет, а всё, чего я добилась в жизни, не заполнило даже одного чемодана.

Она застегнула молнию и поставила чемодан в прихожей у входной двери. Из куртки Тимо в гардеробной вытащила ключи от его «Опеля», из бумажника — техпаспорт. На мгновение задумалась: не прихватить ли заодно и наличные из его портмоне.

В конце концов, это мои деньги, и часть из них принадлежит мне по праву. А там, куда я еду, пригодится каждый цент.

И тут её осенило.

Шкатулка!

По спине пробежал холодок. Жестяная шкатулка с висячим замком, что уже два года лежала в кабинете Тимо, в комоде, под его старой формой.

Заглянуть, прежде чем уйти? Если не сейчас, то когда?

Кабинет всегда был заперт, но она знала, где Тимо держит ключ. Прошла мимо кухни, мельком глянула на стол, за которым он по-прежнему спал, и открыла электрощиток в прихожей. Тумблеры покрывала пыль. Под ними и лежал ключ.

Микаэла отперла кабинет и вошла. В бывшей детской пахло маслом и железом. Она отодвинула стопку мотоциклетных журналов и выдвинула ящик комода. И верно — под одеждой Тимо по-прежнему лежала старая жестянка. Внутрь Микаэла никогда не заглядывала, но давно подозревала, что её содержимое как-то связано с его отстранением от службы.

Коробка была размером с две обувные. Микаэле потребовалось пять минут, чтобы отжать большой отвёрткой висячий замок. При этом погнулась и сама рамка — но теперь это не имело значения. Если всё пройдёт как задумано, Тимо она больше не увидит.

Она осторожно подняла помятую крышку. Сколько раз она представляла, что может оказаться внутри. Украшения, скажем, или пакетики с героином, которые Тимо за годы службы прикарманивал во время обысков. Или пропавшие фотографии Натали и Даны. Но она ошиблась.