Через какое-то время он услышал, что говорит вслух, и остановился посреди дороги. Он подумал: Нечто вошло в него, и ему стало страшно, но Нечто там не было. Он был пуст — без Нечто. Оно не использовало его, чтобы говорить. Это он говорил сам, но он замолчал — испугался.

Джимми никогда не понимал, почему Нечто может войти в него и использовать его, чтобы говорить, а потом он сам не может говорить. Нечто показывало ему, как, но он не мог заставить это случиться. Слишком трудно вспоминать слова, когда они нужны. И он не мог издать их звуки и сложить их в ряд — как линии на дороге, — чтобы они сказали то, что он хотел сказать. Нечто использовало его много лет, когда девочка была маленькой, использовало и сегодня тоже, и он знал, как его использовали, но всё равно — когда он хотел, слова не приходили.

До сих пор.

Весь страх и одиночество, и то, что Нечто снова использовало его — после стольких и стольких лет, — и то, что его заставили обижать девочку, когда он не хотел обижать, и то, что отец ушёл к Богу, а Джимми некуда было принадлежать, — всё это будто сломало что-то в нём, сломало что-то, что нужно было сломать, и слова хлынули.

— Джимми, — сказал он. — Друг. Джимми нужен.

Слова выходили не так гладко, как раньше. Ему приходилось выдавливать их. Он боялся: в нём всего несколько слов, и они уже кончились, и скоро не останется ни одного.

Небо падало, ветер дул, дождь мчался, деревья трясло, и, может, Джимми тоже нужно было двигаться, чтобы пришли слова. Когда слова пришли в первый раз, он двигался, и он снова пошёл, но слова не приходили, не приходили — а потом пришли, не потому что он двигался, а потому что он перестал так сильно стараться их сказать.

— Помогите. Помогите мне. Помогите, пожалуйста. Пожалуйста, помогите Джимми.

Он не знал, кто его слышит — если вообще кто-то. Может, его раненый и ушедший отец. Но ему казалось правильным сказать то, что он сказал, и казалось правильным сказать кому-нибудь «спасибо» — кому угодно.

И вот он дошёл до конца линий, туда, где одна дорога пересекала другую, и сначала он потерялся, но потом нашёл линии на новой дороге — и снова был на верном пути.

Несколько раз навстречу ему ехали огни, и он быстро сходил с дороги.

— Спрячьте меня, спрячьте меня, — сказал он, и его никто не увидел.

Джимми говорил с ветром, дождём и тьмой, говорил себя к «Шелесту ив» и к девочке, просил: пусть, когда он туда доберётся, у него всё ещё будут слова, просил: пусть Нечто больше никогда не войдёт в него и не будет использовать.

74

Уайатт с телефона разыскивал эссе Эшера Оптайма; последнее было опубликовано почти год назад. Он выбирал отрывки и читал вслух. Сначала Джоанна присела на край кресла, слушая. Но вскоре вскочила и принялась мерить комнату шагами — всё более взвинченная и напуганная; её тянуло к большим окнам и к вспыхивающим штормовым светом теням, которые оживали в ночи, словно со зловещими намерениями.

В детстве, когда нечто принимало облик Джимми Альвареса и называло себя тайным другом Джоанны, какими бы ни были его намерения, оно не было безумным. Теперь же, судя по столкновению, которое произошло у неё недавно в доме Альваресов, оно стало психопатичным — его разум отравила геноцидальная страсть Оптайма.

В последние несколько дней, когда нечто звонило Джоанне, оно говорило, что находится в тёмном месте — в тёмном душевном провале. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Может, ему и правда было четыре тысячи лет, как оно утверждало, — почти бессмертная форма жизни с другого мира. Веками наблюдая за событиями здесь, оно, возможно, изначально испытывало к людям антипатию — инстинктивную неприязнь, больше эмоциональную, чем разумную. Антипатия могла перерасти в отвращение, когда оно поняло, почему не выносит человечество. А потом, если ему попалась безумная философия Эшера Оптайма и оно поддалось его пропаганде, отвращение могло заболеть до убийственной ненависти.

Когда небо хлестало землю светом, а ивы секли её тенями, Джоанна внезапно прозрела, отвернулась от окна и перебила Уайатта, который читал очередной отрывок.

— Как ты думаешь, одних только эссе Оптайма достаточно, чтобы превратить кого-то в радикального проповедника уничтожения человечества — любыми средствами?

Уайатт поднял глаза от телефона.

— У нормального человека — нет. У тяжело неуравновешенного — да. Или у какой-нибудь потерянной души со слабой волей, которая ищет смысл, цель, хоть какую-то причину жить.

— Неуравновешенных и потерянных всегда хватает. Но ни один нормальный человек — слабый или нет — не станет массовым убийцей просто от чтения эссе. И уж тем более внеземной — высший разум, способный пересечь галактику.

— Не спорю.

— Для этого нужна была бы куда более… интимная и жёсткая связь.

— Ты о чём?

— Эшер Оптайм должен быть в пределах радиуса.

— Какого радиуса?

— Нечто сказало, что может управлять животными и читать мысли только в определённом радиусе от своего местоположения.