Да, хорошо, допустим — но эти медведи питаются растениями, корнями, плодами, насекомыми, мелкими млекопитающими, рыбой. Они не охотятся на оленей, как пумы, и не убивают людей регулярно. Конечно, если их испугать или бросить им вызов, они становятся агрессивными — и тогда разберут тебя на части быстрее, чем ты успеешь сказать «Ганнибал Лектер».

Испугать. Или бросить вызов. Или, может, он болен.

Этот монстр должен был бы укрыться от бури. Так поступают медведи. То, что он здесь, могло означать, что с ним что-то не так: болезнь, опухоль мозга или другое состояние, делающее его опаснее обычного.

Шторм сотрясал ночь, а медведь смотрел на них так, словно они — неподвижные среди хаоса — были единственными, что его интересует.

Из кармана куртки Колсон достал маленький баллончик под давлением — сигнальный рожок Attwood, который он брал в походы вместе с отцом.

— Нет, — сказала Офелия, и он понял: она боится, что этот шум разозлит гризли.

Раньше мучительно громкий рев этого клаксона прогонял койотов и рыжих рысей, а однажды — и более мелкого бурого медведя. Но ни гризли, ни пумы им с отцом никогда не попадались — а таких хищников, возможно, не так-то просто обратить в бегство одним лишь испугом. На самый худший случай отец носил дробовик, заряженный пулями, — который теперь оказался у Оптайма.

Оружия у Колсона не было, и он колебался, стоит ли пускать в ход пневмосигнал. Он держал его наготове, большой палец на кнопке, мокрый баллон скользил в ладони, но он взял Офелию за руку, чтобы держать рядом.

— Кричи, если он рванёт к нам.

И снова сосредоточился на тропе, двигаясь вперёд и таща её за собой: их замедляли мучения шторма, а ещё необходимость одновременно не поставить ногу неверно на пути к западному гребню — и быть настороже, ожидая атаки сзади.

Он боялся. Сердце, казалось, поднялось ему в горло и билось там, на чужом месте, так что стало трудно глотать и дышать. Но страх был не главным. Он чувствовал себя тупым, униженным, опозоренным. Вооружён одним только пневмосигналом. Жалкий мальчишка, играющий в мужчину. Ещё несколько минут назад он был горд, уверен, что справится с любым испытанием. Главный скаут и проводник! Современный горец! Подросток-герой! Идиот. Дурак. На самом деле он влез туда, где ему не место, — и хуже всего было даже не это: он заставил Офелию поверить, что рядом с ним она в безопасности и может доверить ему свою жизнь. А она не могла.

Она так крепко сжимала его руку, что, казалось, сильнее уже невозможно, — но вдруг стиснула так, что кости пальцев болезненно сдавило.

— Колсон!

Его пронзил холодный ужас. Он остановился и обернулся, ожидая увидеть медведя прямо здесь. На миг ему показалось, что тот ушёл. Но Офелия указала, Колсон повёл лучом — и увидел: тварь двигалась вместе с ними, шла параллельно, держалась среди деревьев, не приближаясь. Она снова стояла на задних лапах и наблюдала.

— Он нас выслеживает, — сказала Офелия.

Дождь струился по её лбу, носу, подбородку; в обратном отблеске света она была бледна, будто вся эта вода смыла её летний загар. Внезапно она напомнила Колсону мать — хотя внешне они ничем не были похожи, кроме зелёных глаз. Справится он или нет с тем, что нужно сделать, — он отвечает за мать, за то, чтобы помочь ей пережить горе; а теперь, раз он завёл Офелию так далеко, он отвечает и за неё — за то, чтобы провести её через эту ночь живой. Он всего лишь мальчишка, но мальчишки вырастают в мужчин, и каким-то образом ему придётся повзрослеть быстро — перестать жалеть себя и сделать то, что правильно.

— Он нас выслеживает, — повторила она.

— Гризли не такие хищники. Они в основном кормятся тем, что находят.

— Это не похоже на «кормится», — сказала она.

Медведь смотрел и ждал, а шторм кипел в ночи так, словно пытался смыть тьму — так же, как смыло краски с лица Офелии. Колсон боялся, был в ужасе, — но это было нормально. Отец говорил ему: бояться того, что должно напугать тебя до мокрых штанов, — один из способов понять, что ты в своём уме; и теперь Колсон понял: идти дальше, несмотря на страх, — вот как взрослеют.

70

В агломерации Сиэтла, на пять этажей ниже уровня улицы, в прохладной и беспыльной среде, где находилась центральная лаборатория проекта «Оливо», Артимис Селена, как всегда, задерживалась допоздна. По любым меркам она была трудоголиком. Жить одной работой психологически нездорово, особенно когда деньги ей не нужны и за любые достижения она не получит никакого признания — по крайней мере ещё очень долго, пока проект остаётся совершенно секретным предприятием.