Опасности этой тропы были приемлемы, потому что хребтовые гребни давали путникам более быстрый путь, чем низины. Меньше деревьев — значит, тропа прямее; меньше подлеска — значит, идти легче. Здесь, наверху, не было ни буреломов, ни склонов из хрупкого сланца или сыпучего гравия, которые норовят поехать под ногой.

Большую часть пути тропа была достаточно широкой, чтобы Колсон мог держать Офелию рядом, а не вести её впереди и не оглядываться беспрестанно, проверяя, не отстала ли она и не попала ли в беду. Идти ей было нелегко, но она держалась — и не просто держалась. Не жаловалась, не просила остановиться, чтобы перевести дух или размять ноющие мышцы, и, хотя неподходящая обувь наверняка причиняла боль, она не подавала виду. Может, она регулярно ходила в зал. А может, бегала на длинные дистанции.

Ужас и инстинкт выживания способны заглушать боль и давать больше выносливости. Колсон читал об этом в научном журнале. Может, так оно и есть, хотя не всё, что читаешь, правда только потому, что это написано учёным или другим экспертом. Отец приучил его к этому, сравнивая, как разные историки описывают одни и те же события.

Конечно, Офелию подгоняло и то, что случилось с её сестрой. Для неё это было попыткой отыскать смысл в бессмысленной аварии, тогда как Колсона двигала жажда мести. Она хотела найти значение в трагедии, надежду — перед лицом утраты. А он хотел, чтобы убийца его отца мучился и умирал медленно, самым жутким способом, какой только можно придумать. Он понимал: её мотив чист, а его — нет. Ему было всё равно. Отец сказал бы ему, что ему следовало бы об этом заботиться, и, может быть, когда-нибудь он действительно будет. Но сейчас именно не заботясь и позволяя себе месть, он находил в себе больше выносливости. В конце концов, ему всего тринадцать — возраст, который не так давно отец, поддразнивая, называл «варварским». Когда всё это закончится, времени, чтобы стать лучше, у него будет предостаточно.

Цена за движение по верхам — большая открытость стихии. В эту мрачную ночь цена была пугающей: ветер — бич, дождь — жалящий рой. Дождевика у них не было, и они промокли насквозь. Намокшая одежда тянула Колсона вниз, мокрые носки сбивались и перекручивались в походных ботинках, которые в таком ливне уже не могли оставаться водонепроницаемыми. Будь холоднее, они с Офелией попали бы в серьёзную беду. К ночи температура упадёт: в конце концов, это всё-таки Монтана. Но, если повезёт, они успеют добраться до людей и безопасности прежде, чем холод высосет из них силы.

Он держался лучше, чем ожидал. Ничто из того, чему учил его отец, не пропало для Колсона даром. Его удивляло: чем глубже они уходили в дикую местность, тем компетентнее он себя чувствовал, тем увереннее понимал, что делать, когда местность подбрасывала новую задачу за новой. Он думал, что отец гордился бы им, и это вдохновляло терпеть всё, что ждало впереди.

Несмотря на плохую погоду и её мучительность, они шли быстро. Перейдя дорогу лесной службы, они вышли на переходный гребень, ведущий к западному хребту, который тянулся параллельно восточному, по которому они только что прошли. Стена в истоке каньона — здесь, у северного конца короба, — была менее крутой, чем склоны, обрывающиеся с восточного и западного гребней. Перевалив через эту стену, они повернут на юг и пройдут по западному гребню меньше мили, а затем тропа начнёт спускаться к предгорьям и ранчо.

Шторм, врезавшийся с северо-запада, до сих пор бил их слева, но теперь они шли прямо в него. Массивный поток дождя, подгоняемый ветром в спину, размывал Колсону зрение, стоило лишь не опустить голову. Сгорбившись вперёд, он вынужден был смотреть только под ноги — на ближайший клочок земли.

Когда тропа примерно на пятьдесят ярдов сузилась, Офелия отошла от него и пристроилась вплотную сзади — в тот миг, когда молния, яркими паучьими лапами, проходила на ходулях по небу. Может, потому что он заслонял её от дождя и она могла поднять голову, — она увидела угрозу, когда он ещё не увидел. Она схватила его за рукав и закричала, но ветер и гром украли смысл её слов.

Он остановился и обернулся. Разворачиваясь, он направил прямой луч Tac Light и увидел то, что она успела заметить благодаря молнии. На бровке склона слева, среди деревьев — не дальше двадцати футов, — огромная тварь стояла на задних лапах: восемь футов ростом, а может, и выше. Гризли называют «гризли» потому, что кончики волос их густой коричневой шерсти седеют. В жестком луче Tac Light мокрый зверь казался скорее серебряным, чем бурым. Глаза у него были желтые, как яичный желток, и сияли характерным звериным отблеском.

Эшер Оптайм не смог запугать Офелию настолько, чтобы сломать её, но гигантский медведь в один миг подвёл её к грани слепого ужаса.

— О боже, боже, о боже.

Зверь выглядел неуклюжим и медлительным. Ничего подобного. Он мог двигаться быстрее, чем они, и оказаться рядом за секунды — повалить их и рвать когтями.