— Так ты король?

— С чего ты решила?

— Потому что у тебя есть власть над принцем.

— Я не король. Ты бы не поняла, что я такое.

— Я не дура, знаешь. Не говори, что я дура. Я бы поняла.

— Я же сказал: я больше не хочу в это играть.

— Ты начал историю. Раз начал историю — должен придумать ей конец. Такое правило.

□ ✦ ✧ ✧ □

Воспоминание рассыпалось, когда молния расколола небо — впервые вырвавшись из затворнических туч и полоснув ночь зазубренными клинками. Тени взметнулись, и показалось, будто яблони бешено дёргаются, пытаясь вырваться с корнем. Следом, почти сразу, грянул гром — такой силы, что земля дрогнула под ногами.

Пока Джоанна терялась в далёком летнем дне, вслушиваясь в когда-то забытый разговор, Уайатт обошёл скамью. Он схватил её за руку и крикнул так, будто впереди маячила угроза страшнее бури:

— Давай, быстрее, не оглядывайся!

И потянул её из сада — на широкую лужайку, к дому, бегом.

Несмотря на предостережение детектива, Джоанна всё же оглянулась, когда тьма снова на миг отступила перед пиротехникой грозы. Если Уайатт что-то увидел, теперь этого там не было. Позади не шевелилось ничего, кроме того, что гнал и терзал ветер, и занавесей дождя, которые на мгновение обратились серебряной крупой в вспышке молнии.

67

Джимми и раньше видел, как небо горит, и раньше слышал взрывы в облаках, и тогда с ним ничего не случилось — поэтому сейчас он не боялся погоды. Он уже бывал мокрым, и ничего не происходило, кроме того что проходило время — и он снова становился сухим. Сейчас он был мокрый, но был уверен, что снова высохнет.

Он знал дорогу. Всю жизнь он ходил по этой дороге с отцом: с ранчо в город, из города на ранчо — а потом и мимо ранчо, когда они перестали там жить. Он знал путь туда, где была девочка, знал его так же хорошо, как знал все комнаты маленького дома, где жил со своим покалеченным отцом.

Она не злилась на него. Она злилась на Нечто, которое двигалось внутри него и делало с ним что хотело. Она поможет ему. Одному ему никак — отец ушёл к Богу. Только она могла всё исправить.

Вода лилась стеной — так бывает иногда, — и ветер швырял эту воду в него. Он продолжал идти. Он знал дорогу, держался белых линий посреди чёрного — линий то прерывистых, то сплошных, — линий к дому, где жила девочка.

Если появятся огни, он сойдёт с дороги. Нельзя знать, чьи это огни. Может, злые люди, а он теперь один. Отец знал, что делать со злыми людьми. Джимми не знал.

Вода лилась стеной, и свет с неба падал — яркий и громкий.

Он не знал, сколько времени он в дороге к девочке. Время никогда не ощущалось одинаково. Немного времени могло казаться большим, а много — небольшим. Он просто шёл, не думая, сколько, как далеко.

Он думал о девочке — о том, как найдёт её, как она поймёт, что он один, и всё для него исправит. Может, потому что он думал о девочке так сильно и так долго, ему вдруг пришла мысль: он может помочь ей так же верно, как она может помочь ему.

Это была новая мысль. Раньше он никому не помогал. Он не знал как. Он был мокрый и один, но ему становилось хорошо, если он мог помочь.

Девочка хотела знать о Нечто — что это такое. Ей нужно было знать, потому что Нечто хотело сделать ей больно.

Джимми мог рассказать ей хоть чуть-чуть. Даже если он не умеет говорить, может, он сможет как-то сказать. Как-нибудь.

Всякий раз, когда Нечто входило в него и делало с ним что хотело, он как будто тоже чуть-чуть входил в Нечто. Он не пытался входить в Нечто. Так просто получалось. Поэтому он знал кое-что о Нечто. Что-то он понимал, что-то — нет, но кое-что знал.

Вдалеке из темноты появились огни. Джимми быстро сошёл с дороги и спрятался за кустами, на коленях.

Огни приближались и приближались сквозь мокрую тьму, и был звук громче погоды, а потом огни прошли — и звук тоже.

Он начал вставать, но огни появились с другой стороны, и он снова опустился на колени.

И тут он вспомнил Отца на коленях — и в слезах. Это было давно. Джимми забыл об этом. До сих пор. Это было тогда, когда его мать ушла к Богу. Отец на коленях возле её кровати плакал и плакал, будто не сможет остановиться никогда. Слушая, Джимми был растерян, ему было грустно и страшно и даже мутило, и он вырвал в туалет, а потом пошёл в свою кровать и плакал какое-то время.

Вспомнив это сейчас — один за кустами, под дождём, на ветру и в темноте, — он снова заплакал. Он плакал очень сильно. Он плакал по матери, ушедшей к Богу, даже если уйти к Богу — это хорошо; плакал по своему покалеченному отцу; но не только по ним — плакал по всякому, чего он не мог назвать, мог только чувствовать.