Колсона Филдинга накрыла волна чувств — нечто лучшее, чем горе, здоровее гнева, куда чище жажды мести. Этот маленький успех с одним кирпичом подарил ему глубокое ощущение связи с погибшим отцом — потому что тот столько всего знал, был по природе своей настолько умелым; и он почувствовал себя ближе и к деду, который всё ещё жив, всё ещё строит дома, разбирается в растворах и много лет назад подарил ему швейцарский армейский нож; и в мысленном взоре он увидел доброе лицо матери — той, кого любил больше всех, ради кого он должен выжить, чтобы дать ей опору, когда она узнает, что стала вдовой. Не впервые — но сейчас, сильнее, чем когда-либо, — он понял цену семьи, утешение и силу поколений, которые, каковы бы ни были их недостатки, делят общую историю и преданы друг другу настолько, насколько позволяет человеческая природа. Вес кирпича в его руке был лишь крошечной долей веса семейства Филдингов во множестве его поколений; здоровая семья — крепость.

Офелия включила Tac Light. Луч выхватил кирпич, и она сказала:

— Один вытащили — осталось каких-то двести.

— Скорее сто шестьдесят.

— Дай нож — я выковыряю ещё один.

— Следующий пойдёт куда легче, — предсказал Колсон, положив первый кирпич на ближайшую церковную лавку, будто святую реликвию, к которой следует относиться с почтением. — А третий будет легче второго.

Выключив фонарик и принявшись работать лезвием в тусклом свете — и в шепчущем сквозняке, который тянул из проёма, где не хватало кирпича, — Офелия спросила:

— Почему легче?

— В нижнем ряду, как здесь, горизонтальная устойчивость между стойками каркаса быстрее падает с потерей каждого кирпича.

— Откуда ты это знаешь?

— От деда. Иными словами, кирпичи в этом ряду не только держат кирпичи над собой, но ещё и удерживают друг друга на месте — сильнее, чем раствор.

— Каковы шансы, что меня запрут здесь с парнем, который разбирается в кладке?

— Каковы шансы, что меня запрут с клоном Джейн Хоук?

Второй кирпич поддался минуты через три, а следующий — примерно через две.

Между стойками каркаса в нижнем ряду было девять кирпичей. Лезвие вгрызалось в гнилой раствор, чья сцепка была настолько слабой, что по консистенции он был не столько тестом каменщика, сколько хрустящей крошкой свежевыпеченного бискотти. Один за другим, в быстрой череде, они вынули ещё четыре кирпича.

Колсон, держа кирпич в руке, сказал:

— Песок дрянной, а извести — перебор. Полный дилетант. Отойди, не стой рядом.

— Почему? Что ты делаешь?

— Если он не умеет замешивать раствор, то уж точно ни черта не смыслит в анкерах и связях. Теперь, когда от нижнего ряда, кроме двух крайних кирпичей, ничего не осталось, вся эта штука держится на соплях и на авось.

Окно начиналось в двух футах от пола и тянулось почти на пять футов над головой Колсона. Ему бы кувалду на длинной рукояти, да не было. Придётся рисковать. Если один упавший кирпич угодит ему как надо, может и череп треснуть, а лавина кирпичей способна натворить и похуже.

Офелия отступила, и Колсон ударил кирпичом в руке по оставшейся кирпичной заделке окна. Звук вышел глухой, плоский — не такой громкий, как он ожидал, — но всё же, возможно, достаточно громкий, чтобы его услышал Оптайм, если урод был на веранде салуна, а не внутри. Колсон стукнул по висящей занавеске кладки ещё раз, и один кирпич выпал из второго ряда. Удары начинали неметь в его руках, но он ударил в третий раз, в четвёртый, а потом отшатнулся назад, когда треск и скрежет предупредили о близком обвале. Кирпичи посыпались из окна, застучали по подоконнику, разлетелись по полу, взметнув в воздух облако глиняной пыли, цементной пыли и известковой крошки.

Стекла в окне, возможно, не было уже больше века, а переплёты давно выломали. Ничто не преграждало им путь к свободе. Когда Колсон, ступая по осыпи кирпичей, которая шевелилась под ногами, взобрался вслед за Офелией на подоконник — в последний час дневного света, — он подумал, услышит ли он выстрел, который убьёт его, или пуля окажется быстрее звука.

49

Пикап Studebaker E7 1955 года был истинным удовольствием в управлении — машина времени, оставлявшая позади смутный двадцать первый век. Уайатт Райдер почти желал, чтобы он увозил его в более тихое прошлое — без интернета и без безумных идеологий современного мира, где жизнь течёт достаточно медленно, чтобы её можно было смаковать. Он уехал дальше, чем собирался, — миль набрал больше, чем планировал: Эктор Альварес, гордившийся грузовиком, подзадоривал его ехать быстрее, потом ещё быстрее, а вместе с ним подзадоривали и пустая дорога, и бесконечные просторы.

Когда он наконец развернулся и поехал обратно тем же путём, его накрыло настойчивое, интуитивное чувство: не следовало так надолго оставлять Джоанну наедине с Джимми Два Глаза. Он попытался успокоиться и сказал Эктору:

— Она говорит, что в детстве они с твоим мальчиком были лучшими друзьями.

Лицо Эктора, загорелое, выделанное солнцем и иссечённое временем, казалось не столько старым, сколько мудрым; улыбка была у него — как у задумчивого мистика.