— Тебе нельзя… но ты бы смог?

— Смог бы. Но мне запрещено.

— Кем?

— Самой моей природой.

— Значит, ты использовал медведя, чтобы убить его.

— Чтобы казнить убийцу.

— А ты тогда… — Она не договорила вопрос, оставила его невысказанным — как проверку той силы, которой он, по его словам, обладал.

— Нет, — ответил он на то, чего она не спросила. — Я не управлял медведем, когда тот напал на него, когда сожрал его живьём.

Если когда-то она считала его волшебным, то теперь он был для неё таинственным, непостижимым, чужим.

За этими стенами ротор ветряка щёлкал-щёлкал-щёлкал, и сквозь его вращающиеся лопасти крепчающий ветер пел погребальную песнь уходящему свету позднего дня.

Она надеялась услышать, как возвращается пикап Studebaker, но не могла силой воли заставить этот звук появиться.

Джимми Два Глаза ткнул в неё пальцем, и его хриплый голос превратился в плеть осуждения.

— Потому что ты изменилась, изменилась трагически, потому что ты потеряла невинность — теперь ты боишься меня так же сильно, как когда-то любила. Раньше я был для тебя вроде гнома — весь из братьев Гримм и Ханса Кристиана Андерсена. А теперь ты смотришь на меня и видишь чудовище; ты думаешь, я способен на чудовищное — например, вселиться в медведя, пока он ел твоего отца, наслаждаться кровью и насилием.

Хотя глаза Джимми и в детстве казались Джоанне странными, она не верила, что тогда в них светилось безумие. Но теперь в этих глазах была настоящая сумасшедшинка.

Его палец согнулся, он сжал кулак и потряс им перед ней.

— Я вывел медведя из леса, спустил с предгорий, привёл его к твоему мерзкому отцу, когда тот ехал верхом на своём любимом коне. Я разбудил в нём память о запахе и вкусе богатой крови, а потом отпустил — делать работу, для которой природа его и создала. Я сделал это ради твоей матери, ради твоей матери!

— Моя мать была мягким, добрым человеком. Она верила в справедливость, но не в месть.

Взбешённый этим — как ему показалось — упрёком, он завизжал в ответ; изо рта летели брызги слюны.

— Это была не месть! Это была справедливая кара, безличное ниспослание рока праведного закона! Мне запрещена месть. Мне запрещено!

Он соскочил с пуфика и метнулся к тумбочке. Рванул ящик, зашарил в его содержимом.

На мгновение Джоанне показалось, что он обернётся к ней с ножом, с убийственным намерением. Она уже собралась развернуться к двери, но он нашёл то, что искал, и вскинул это: простую фотографию в рамке — Джоанна лет семи-восьми.

Джимми подошёл, швырнул её на пол к её ногам.

— Эта жалкая обезьяна хотела её — по какой-то своей обезьяньей тупой причине, — но теперь она ему не нужна. Теперь он не может её получить. Никогда не сможет, потому что ты — уже не ты. Ты изменилась! Ты так изменилась! Ты просто ещё одна, как все остальные, ещё один чумной вирус, мор.

Это необыкновенное существо — просто ли искалеченное и плохо приспособленное к жизни или в самом деле чудовище — приковывало её внимание и было тем рычагом, на который ляжет её будущее. О нём нельзя было снова забыть; более того, нужно было непременно, во что бы то ни стало, понять его до конца — всё, что он может, и всё, что он сделал, — потому что, если она сбежит из Монтаны и оставит эту тайну нерешённой, у неё не будет ни нормальной жизни, ни книг, которые стоило бы писать. То, что она забыла — что её заставили забыть — из детства, сформировало её сильнее, чем она пока осознавала; и, несомненно, это объясняло, почему в тридцать три у неё всё ещё нет спутника жизни и почему все шесть её романов наполнены таким стремлением к выходу за пределы обыденного — в той или иной форме.

Он пнул ногой рамку, которую только что бросил.

— Забирай. Забирай и убирайся.

Хотя Джимми не напал на неё, а лишь оттолкнул словами, Джоанна верила, что он способен на чудовищное насилие — не только во имя возмездия, но и по причинам совершенно иррациональным. И хотя она никому не причинила вреда, здесь она чувствовала себя не безопаснее, чем её убийственный отец в тот день, когда на своём последнем пути выехал на Спирите в дальние уголки ранчо.

И всё же, когда Джимми заорал на неё: «УБИРАЙСЯ!», она сказала: «Нет» и прошла мимо него к единственному окну, подняла плиссированную штору и впустила в комнату желанный свет.

48

Кирпич поддался — растрескавшийся раствор внезапно осыпался, и бледный дневной свет очертил пустой проём.