И хоть на его лице выражения читались с трудом — он превосходил «Призрака Оперы», — усмешка в голосе была безошибочной: острой, режущей.

— Шериф, у которого были квотерхорсы, покупал у твоего отца лошадей — и всегда получал скидку. Они вместе ездили на охоту. Тогда в округе не было судмедэксперта, был только некомпетентный коронер, который вообще-то работал гробовщиком и к тому же пил. Некому было добиться справедливости для твоей матери, некому — кроме меня.

— Ты? — её недоумение длилось лишь миг, и она поняла. Когда-то, как добродушный медведь в сказке, гризли принял маленькую Джоанну в заколдованном лесу, и его свирепость была подавлена какими-то чарами, наложенными Джимми. В каком-то странном смысле медведь был Джимми — его аватаром, как и многие животные на ранчо, которыми он мог управлять и, возможно, в которых мог жить. Если он умел заставлять всех зверей — больших и малых, покрытых шерстью, перьями или чешуёй — очаровывать и развлекать её, значит, мог использовать и самых опасных, чтобы растерзать Сэмюэла Чейза.

— Ты убил моего отца.

Он принял обвинение так, словно это была похвала.

— Да. Но я его казнил. Убийца был он, не я.

Ложь на лжи или откровение на откровении — как бы то ни было, она чувствовала себя словно избитой: прошлое, на котором она построила жизнь, трескалось под ногами, как замёрзшее озеро с ненадёжным льдом.

— Какое право ты имел быть ему судьёй и присяжными?

Он так резко вскочил с кресла на пуфик, что, несмотря на свой рост, оказался с ней почти на одном уровне. В детстве он ходил неровно, припадая и ковыляя; теперь он выглядел менее ловким, чем тогда, но злость придала ему неожиданную, тревожащую проворность.

— Какое право? Какое право? Право того, у кого есть нравственная цель, кто всегда поступал правильно и кто по своей природе всегда и навеки обязан поступать правильно, как бы ужасно это ни было. — Его искажённое, измученное лицо, его ярость Румпельштильцхена словно опровергали притязание на высшую добродетель. — Я не знал, что он собирается убить её, потому что он меня мало интересовал — не тогда, когда у меня была ты, завораживавшая меня: твоя чистая любовь ко всем, твоё глубокое благоговение перед всеми существами, твоя невинность — такая непохожая на других из вашего племени. Я понял, что он убил Эмелию, лишь когда услышал её мысленный предсмертный крик, когда холодная вода заполнила ей лёгкие. Этот крик, неслышимый для любого уха, кроме моего, пронзил мой мозг, как арбалетный болт. Когда я дотянулся до твоего отца, он был полон ужаса от риска, на который пошёл, — и в то же время дикого ликования, гордости за свою дерзость, и ненависти того, кто винит других в собственных провалах.

Однажды, когда ей было восемь, на ярмарке при окружном празднике Джоанна допекла мать просьбами завести её в дом смеха. Выход был через огромную мягкую бочку, которая одновременно вращалась и медленно качалась; она не удержалась на ногах, но, смеясь, прокувыркалась внутри и скатилась вниз по резиновому спуску. Сейчас её накрыла похожая растерянность, похожее ощущение смещения, только теперь это не было поводом для смеха. Потеря равновесия была не физической, а эмоциональной — и, возможно, не на минуту-другую, а на всю жизнь.

Она стояла от этого нового, враждебного Джимми на расстоянии вытянутой руки — слишком близко. Ей хотелось отступить, но она боялась, что отступление только сильнее разожжёт его.

— Что значит — ты «дотянулся» до моего отца? Ты хочешь сказать… ты читал его мысли? Ты умеешь читать мысли?

— Разве ты не слышала, как я сказал, что ты потеряла невинность? Разве ты не слышала, как я сказал, что ты полна смятения, странных убеждений, страхов и расчёта? Разве ты не слушала, как я сказал, что знаю его сердце, его ум, как знал твой тогда, и как знаю твой даже сейчас?

Она должна была предвидеть, что это логическое продолжение его способности управлять животными, но, если на подсознательном уровне и подозревала такое, то всегда — из страха — отступала от сознательного размышления об этом.

И тут её пронзила мучительная мысль. Ей не хотелось давить на него, но она не смогла удержаться.

— Если правда, что мой отец убил её и ты знал об этом, почему ты не заставил его признаться полиции?

— Заставил? — Он рассмеялся без тени веселья, и этот смех был ужасен, как рычание. — Да, разве это не было бы удобным решением человеческих преступлений и обмана, если бы я мог просто заставить каждого негодяя говорить правду и поступать правильно. Будь у меня такая власть, я бы пользовался ею беспощадно, Джоджо. — Он произнёс её имя без нежности, напротив — с насмешкой. — Если я хочу узнать, что у человека в голове, и сосредотачиваюсь на нём, исключая всё остальное, от меня не скрыть ни одной тайны, но управлять им я не могу.

— А животные…

— Они существа простые. Люди на порядки умнее самых умных животных. Вапити я могу контролировать, крыс и кроликов, целые стада разом, но человека — ни мужчину, ни женщину, ни ребёнка — я контролировать не могу.