Эшер отстёгивает стяжки и скатывает труп с тележки. С усилием, от которого лоб покрывается тонкой испариной, он пропихивает покойного историка в окно — словно проталкивает через щель почтового ящика толстый, мягко набитый конверт.

Мёртвое тело с плеском падает в застоявшуюся ливнёвую воду в церковном подвале — там примерно два фута глубины. Там он будет разлагаться среди прочих, которые плавают в этих тёмных, зловонных водах, как бывшие пассажиры, свалившиеся за борт гондолы Смерти во время переправы через реку Стикс.

Эшер вдыхает миазмы, поднимающиеся из открытого окна. Хотя многие сочли бы это зловонием, он смакует его как доказательство прогресса на пути к воплощению философии, которую так блистательно излагает на страницах своего исторического манифеста. Это аромат, не вонь; сладкий парфюм, который накроет мир на время его перехода от человеческого владычества к человеческому отсутствию.

38

Офелия Пул прижалась к Колсону Филдингу в потоке бледного света у того места, где крыша пристроенной ризницы сходилась с задней стеной церкви, когда какой-то звук заставил её насторожиться: не возвращается ли безумец, Оптайм. Она вышла из ризницы в тёмный храм, и в катакомбах под дощатым полом что-то плеснуло. Взбаламученная вода плескалась о каменные стены подвала, и в воображении у неё возникли жуткие картины — будто по своему унылому пруду мечутся омерзительные пловцы, ищут выход из этой мрачной топи. Что-то глухо ударило в дальнюю стену здания. Потом раздалось ещё несколько, потише, звуков. Вода успокоилась, и тишина снова опустилась на церковь.

Когда стало ясно, что их тюремщик пока не собирается наведаться, она вернулась к мальчику. Нахмурив брови, словно отчаянно что-то просчитывая, Колсон уставился на полоску неба, видимую через узкую щель в крыше. Милый ребёнок с взъерошенными тёмными волосами. Офелия хотела бы, чтобы он был повыше, покрепче, чтобы в нём чувствовалась уличная хватка. Ей было жаль его за то, что он уже пережил, но она была благодарна, что теперь ей не придётся одной встречать то, что могло их ждать.

Её поражало, что он умеет проглотить горе, не плачет, не застревает на смерти отца, а вместо этого держится за надежду на побег и за жажду мести. В нём будто была врождённая крепость, которую, возможно, он только сейчас в себе открывал.

— Там не так уж высоко, — сказал он. — Футов двенадцать, может. Если бы ты смогла встать мне на плечи…

— Я не гимнастка, — сказала она. — А ты?

— Нет. Зато у меня есть вот это.

Из кармана джинсов он достал швейцарский армейский нож.

— Как тебе удалось его сохранить?

— Этот сукин сын заставил меня вывернуть карманы, а я, типа… типа умолял его не убивать меня. Его прям заводило, как я боюсь, — он пялился мне в глаза, за руками даже толком не следил. Он не просто убийца, этот тип, он какой-то долбаный извращенец. Не знаю, что именно, но он… ещё тот.

Чтобы не напугать мальчика ещё сильнее, Офелия не стала говорить ему, что Оптайм — настолько фанатик, что сам себя оскопил.

— Если бы я смог туда забраться, я бы, может, ножом подработал по краям дырки, — сказал Колсон, снова глядя на щель между крышей ризницы и крышей церкви. — Тут всякие инструменты: и пилочка по дереву, и штопор, и всё такое.

И тут, спускаясь от самого полудня, солнце начало выстраиваться по линии щели в крыше. Падающий внутрь свет стал куда ярче, и на них лёг косой луч без помех — золотой и тёплый; в ослепительном столбе лениво кружили пылинки. Казалось бы, прямое копьё солнечного света должно было вселить в Офелию надежду; однако оно, наоборот, словно насмехалось над ней ложным обещанием свободы, и отверстие наверху казалось всё меньше и дальше.

39