Только Артимис могла вести эту охоту. Её талант был уникален.

Ганеш поднялся и на мгновение встретился с её сияющим взглядом.

— Вам правда кажется, что эта работа приносит удовлетворение?

— Правда, правда. Да, временами всё это становится чересчур — творить историю так, как творим её мы. Но эта погоня за Иным должна быть интересной — приятная смена темпа после нашей основной работы.

— Держите меня в курсе. До свидания, Артимис.

— До свидания, Ганеш.

Он уже отворачивался, ожидая услышать щелчок разъединения, но она неожиданно спросила:

— Вам когда-нибудь снится, что я рядом?

Снова повернувшись к большому экрану, после паузы он ответил:

— Да. Иногда.

— Мне вы часто снитесь. Это неправильно?

— Нет. Мы коллеги. Мы друзья. Мы многое прошли вместе. И потом — я не управляю своими снами.

— У них есть правила против отношений между сотрудниками проекта.

— Вы и я… мы другие, — сказал он. — Что бы ни было между нами, правила на нас не распространяются.

Её улыбка оставалась прекрасной, но теперь была печальной.

— Я чувствую то же. Хорошо знать, что вы видите меня во сне. Давайте скоро встретимся.

— Встретимся, — сказал Ганеш. — Когда всё это закончится и если мы все это переживём — мы встретимся.

Экран погас.

Ганеш вернулся к лифту, поднялся на основной уровень, прошёл через охраняемый тамбур и вышел к своему внедорожнику на парковке.

День был тёплый. Он завёл двигатель и прибавил кондиционер.

Он сидел за рулём, глядя через лобовое стекло на склад, который не был складом, и думал об Артимис Селене.

Пусть он и не всегда был жизнерадостен, но он и был — за редчайшим исключением — счастливым оптимистом. А теперь на него накатила страшная печаль — сумерки души в утреннем солнце. Если бы он был человеком менее позитивным, печаль могла бы разрастись в депрессию, но весь его жизненный опыт говорил: любой мрак рано или поздно отступает, и свет снова возвращается в душу, в разум и в сердце — которые не созданы для тьмы.

37

К полудню, когда утро незаметно перетекает в день, косые солнечные лучи придают городу-призраку объём — иллюзию живости. Тень Эшера Оптайма возвращается и постепенно вытягивается, пока он снимает с доктора Стива Филдинга рюкзак, опустошает карманы историка и уносит всё это в салун.

Хотя он предпочитает убивать пленников в церкви — так проще сбросить мёртвых по лестнице в подвал, — Эшер готов перевезти труп через весь город, затратив минимум усилий. Из салуна он вытаскивает крепкую платформенную тележку из формованного пластика — на колёсах, с четырёхфутовой рукоятью. Платформа у неё шесть футов в длину и три в ширину. Он укладывает на неё историка и закрепляет груз двумя резиновыми стяжками, которые цепляются за кольца по периметру тележки.

Несколько недель назад ему пришло в голову, что может возникнуть случай: у него будет один пленник или несколько, запертых в церкви, их ужас созревает — превращается в тот самый крах надежды, который он хочет увидеть перед тем, как казнить их, — и вдруг у него окажется на руках свежий труп. Тогда доставить такой свёрток в завещательный некрополь под церковью станет логистической задачей. Он, разумеется, её решил.

Ему приятно сознавать, насколько он предусмотрителен и практичен в подготовке к этой миссии. Если бы он продолжил семейную традицию, то стал бы хирургом редкой педантичности — хотя спасать человеческие жизни есть зло, на которое он не способен.

Пока Эшер тянет свой неуклюжий катафалк по изрытой промоинами, утрамбованной глине единственной улицы Зиппоры, над головой кружат вороны, пронзительно каркая, словно поют заупокойную по усопшему, — хотя их крики на деле торжествуют падаль. Они не настолько дерзки, чтобы осесть на движущемся трупе и бросить вызов Эшеру, — да он и не стал бы их отгонять. Как преданный ученик Ксанфуса Толлера и доблестный солдат Движения восстановления, Эшер в мире со всеми многочисленными сознательными существами планеты — животными, растениями, минералами, — кроме собственного вида. Ему даже приятно думать, что после смерти падальщики будут пировать его плотью; но он должен быть осторожен — нельзя умирать среди каннибалов и, будучи съеденным, поддержать человеческую жизнь.

С западной стороны церкви, как и с восточной, у самого уровня земли есть одно оконце, обслуживающее подвал. Когда-то эти стёкла приносили свет в это низкое пространство. Стекло давным-давно выбито, а недавно Эшер заменил его дюймовой фанерой, привинченной снаружи.

Две защёлки удерживают откидную створку в раме. Он отщёлкивает их и отводит створку в сторону. Проём три фута шириной и двадцать дюймов высотой — достаточно, чтобы принять большинство трупов, хотя через него нельзя было бы втащить в его коллекцию очень тучного человека.