Она пересекла комнату к угловому столику и налила ещё кофе. Стояла там, держа кружку обеими руками, и пила горячий напиток.

Она не знала никого по имени — или по прозвищу — Джимми Два Глаза. Но когда прошептала это имя в пар, поднимающийся над кофе, озноб, который её тревожил, усилился и прошёл по позвоночнику от основания черепа до копчика.

Откуда вы звоните?

Ты знаешь.

Откуда мне знать?

Ты знаешь.

И вдруг, с новым прозрением, она стала оглядывать комнату — ту самую, в которой жила двенадцать лет. Пёстрый ковёр навахо словно парил над бледно-золотым кленовым полом, и узор на нём казался наполненным мистическим смыслом. У стены стоял декоративно расписанный колониальный trastero с распахнутыми дверцами; полки были заставлены предметами народного искусства: керамикой пуэбло; затейливыми жестяными рамками с чёрно-белыми фотографиями старого Санта-Фе; bulto — фигуркой Младенца Христа, вырезанной из хлопкового дерева, покрытой тонким слоем гипса и раскрашенной Луисом Тапиа. Два удобных кожаных кресла были укрыты бахромчатыми пледами Pendleton — мягкие бежевые, красные и синие узоры.

Она не просто обставила этот дом; она курировала его содержимое, словно это была многокомнатная музейная инсталляция. Она думала, что собирает свою версию стиля Санта-Фе, отражающую этот легендарный город, который она любила. Теперь она поняла, что получился деревенский, но утончённый интерьер, который в какой-то мере можно встретить и за пределами Нью-Мексико; что он, в сущности, не редкость в скромных сельских домах хоть в Вайоминге, хоть в Монтане — в тех местах Настоящего Запада, которые ещё не так полностью уступили современности, как Новый Запад по ту сторону Скалистых гор.

Она поняла также — и с ещё большим изумлением, — что окружила себя вещами, напоминающими об обстановке каменного дома в «Шелесте ив», где она прожила первые девять лет и четыре месяца своей жизни.

Хотя она покинула ранчо двадцать четыре года назад и её детские воспоминания отчасти затуманила пыль времени, ей казалось невероятным — необъяснимым, — что до этой минуты она не распознала влияние «Шелеста ив» в доме, который создала для себя. Казалось, будто она подсознательно подавляла воспоминания об этом месте — возможно, в защиту от душевной боли, связанной с трагедиями, случившимися там.

Любимым видом упражнений у её матери была гребля: она выводила на озеро Сапфир небольшой ялик, который был виден из их дома. Почти каждое утро она выходила на воду на рассвете — и однажды не вернулась. Озеро площадью шестьсот акров местами было глубиной до трёхсот футов, но властям не пришлось протаскивать его кошками в поисках тела: её вынесло на галечный пляж, в тень хлопковых деревьев. Окружной коронер решил, что она, должно быть, качнула лодку и выпала за борт, а падая ударилась головой о планшир, и утонула без сознания.

После смерти матери и, двумя неделями позже, гибели отца, Сэмюэла, Джоанна уехала жить на двенадцать лет к незамужней сестре матери, Кэтрин, в Санта-Фе, в своего рода викторианский дом, набитый тяжёлой мебелью и безделушками — место, которое кому-то могло бы показаться оскорблением для изящных строений в стиле пуэбло, во многом определяющих облик легендарного города. Вскоре после окончания колледжа Святого Иоанна Джоанна получила доступ к содержимому траста, куда входили и выплаты по страховке на жизнь матери. Она купила нынешний дом, обставила его и жила экономно, пока попытка сделать карьеру писательницы не начала приносить плоды.

Она не могла понять, как один загадочный звонок безымянной женщины вернул цвет поблёкшим воспоминаниям о «Шелесте ив», но, возможно, не было случайностью и то, что после недавних снов прозвучала тихая просьба о помощи.

Что это могло значить? Что сны кто-то каким-то образом внушал? Как? С помощью наркотиков? Абсурд. Она не писала параноидальную беллетристику. Она не торговала теориями заговора, которые, словно серия цунами, прокатывались по интернету. Конечно же, совпадение по времени — всего лишь совпадение, никак не связанное со снами.

Только ты можешь мне помочь, Джоджо.

Откуда вы звоните?

Ты знаешь.

Откуда мне знать?

Ты знаешь.

И всё же, конечно, Джоанна знала. Неизвестная женщина звонила из «Шелеста ив» — или дала это понять.

Но это место осталось в прошлом Джоанны — двадцать четыре года назад, — и она ни в каком смысле никому в Монтане ничем не была обязана. Никто там не мог оказаться в ситуации, которую могла разрешить только она.

Она поставила кружку. Прошла по дому кругом, поражаясь — и всё сильнее чувствуя неловкость — тому, как много предметов отзывается эхом вещей из дома на ранчо за тысячу двести миль и четверть века отсюда, по крайней мере — таким он теперь ей помнился.