Джоанна чувствовала: время уходит. Она видела — это чувствуют все. И хотя страх закручивал ей нервы так туго, словно пружины в часах, её всё равно озадачивала странная знакомость этого мгновения — будто она уже была здесь. И тогда она поняла. Да это же традиционная сцена в гостиной, ради бога. Агата Кристи, предпоследняя глава, когда всех действующих лиц собирают вместе ради большого разоблачения, ради разгадки тайны. Только в нашем случае никто из нас не убийца. Мы здесь не затем, чтобы увидеть, как убийцу призовут к ответу, — мы здесь затем, чтобы нас убили. По ней пробежала дрожь самой чёрной, самой ледяной весёлости. Если бы она не подавила смех, он прозвучал бы так холодно и безумно, что все в комнате, возможно, посмотрели бы на неё с мрачной настороженностью: не вселился ли в неё только что Иной.

Она поняла: есть нечто, чего Ганеш Патель, возможно, не знает, и это может оказаться важным.

— Иной умеет читать мысли.

Явно встревоженный, он сказал:

— Без сомнений? Ты уверена? Эй, Артимис, ты это слышала? — Он протянул телефон к Джоанне; на экране было лицо женщины. — Скажешь ещё раз для Артимис?

— Иной умеет читать мысли, — повторила Джоанна, гадая, кто, чёрт возьми, такая Артимис. — Только один разум за раз. Он сказал, что больше никогда так делать не будет, потому что наши мысли ему отвратительны, и, может быть, это правда, но он умеет читать мысли.

— Он сейчас здесь? — спросил Ганеш.

— Я не… не думаю.

— А как бы ты узнала?

— Никак.

Из всех возможных эффектных появлений ни одно не убедило бы большинство собравшихся сильнее, что к ним явилась сама Смерть, чем внезапное появление Джимми Два Глаза. Он распахнул дверь и, шатаясь, ввалился из бури — странная фигура для любого, кто видел его впервые: брат Призрака Оперы; доказательство того, что в Монтане, возможно, до сих пор работает Виктор Франкенштейн; порождение фантазии братьев Гримм, сбежавшее из книги тёмных сказок. С глубоко посаженными, разными глазами он оглядел всех, кто собрался в большой гостиной. Его качало, словно он был на пределе сил; узловатые руки резали воздух, как руки вдохновенного проповедника, призывающего Божью кару — или милость.

В ошеломлённой тишине — и под завывание ветра за распахнутой дверью — Джоанна не знала, чего больше: бояться Джимми или жалеть его; и её стиснули обе эмоции. Его взгляд скользнул мимо неё — к остальным. Затем, будто лишь теперь он осознал, что увидел её, внимание Джимми резко вернулось к Джоанне: один глаз — чистый и голубой, как вода в Эдеме, другой — чёрный, кровавый, демонический.

— Пожалуйста Джоджо помочь Джимми.

То, что он заговорил, само по себе было достаточно, чтобы жалость скукожилась, а страх разросся до ужаса: казалось, это означает, что Иной в нём. Потом Джоанна поняла: голос, хоть и выходил хриплый, густой, заплетающийся, всё же не был в точности тем самым голосом, который звучал, когда Джимми использовали как куклу; он отличался достаточно, чтобы предположить: это его настоящий голос, каким-то образом освобождённый после жизни в немоте, а не голос, выдавленный из него, когда он был аватаром Иного.

Он разевал рот, мотал головой, напрягал горло и с усилием выговорил:

— Отцу больно. Ушёл Боже. К Богу. Помочь Джимми?

Осторожно приблизившись к нему, Джоанна спросила:

— Эктор умер? Что с ним случилось?

— Н… Нечто.

— Нечто?

— Оно убить его. — Лицо его скривилось в гримасе; он зажмурился и задрожал, словно слова были монетами в упрямом кошельке, и он изо всех сил пытался вытрясти их наружу. — Озёрное нечто.

Когда Джоанна подошла к Джимми вплотную, он открыл глаза — и в глубоких глазницах стояли слёзы. Всю жизнь говорили, что Джимми не чувствует того, что чувствуют другие: ничего, кроме, возможно, голода, усталости и физической боли. Вот и вся цена и народной мудрости, и высокомерия медицинских авторитетов.

Она положила руку на его измученное лицо.

— Озёрное нечто?

— Оно спрятало озеро.

— Прячется в озере?

— Да.

Ганеш Патель словно материализовался рядом. По одному виду он поставил диагноз.

— Синдром Тричера-Коллинза с дополнительными врождёнными дефектами.

— Так они говорят, — подтвердила Джоанна. — Он… он мой друг с детства.

Слёзы Джимми текли по пальцам Джоанны, когда она гладила его щёку.

— Джимми, мой друг, наш друг, — сказал Ганеш мягко, музыкально, внушительно. — Что ты знаешь про нечто в озере?

— Оно спрятало озеро. Оно использует.

Джоанна сказала:

— Через Джимми оно сказало мне, что запрещено контролировать существ с высоким интеллектом, но к нему оно относится с презрением и считает его дозволенной добычей.

— Оно говорило с тобой через него?

— Да. Сегодня раньше. И часто, когда я была ребёнком. Тогда я думала, что это… просто Джимми, мой тайный друг.

— Запрещено кем?

Джоанна вспомнила пикник в саду много лет назад — только она и Джимми, — когда он сказал: Если бы я нашёл кого-то вроде тебя раньше, Джоджо, я мог бы начать пробуждение. Теперь, вспоминая, она сказала:

— Запрещено принцем.

— Принц, — сказал Джимми Два Глаза.

□ ✦ ✧ ✧ □

Ганеш почувствовал: юнгианский узор подходит к исполнению.

Комната спокойно вместила бы человек тридцать — хоть для коктейльной вечеринки, — но сейчас казалась тесной: семеро людей сомкнулись вокруг Джимми Альвареса с ощущением, с острым ожиданием, что этот необыкновенный человек и эта женщина, которые были тайными друзьями в детстве, в этот предпоследний миг смогут выдать прозрение, которое спасёт их всех.