Убрав со стола, Вида садится в библиотеке читать «Моби-Дика». В уюте корабля, убив левиафана, Стабб при свете лампы на китовом жире ест ломоть китового мяса. Тем временем снаружи обезумевшие акулы набрасываются на тушу и, в свою очередь, подвергаются нападению гарпунёров. Кита поднимают, чтобы снять с него ворвань, а его гниющая голова, составляющая треть всей длины туши, свисает за борт, пока её ценный внутренний жир не вычерпают вёдрами. Всё это изображено так живо, что ужас автора — рождённый человеческой надменностью, алчностью и жестокостью — можно вынести лишь тридцать страниц подряд. Роман Виде не нравится, но в нём звучит предостережение, сродни тому, которое когда-то дал ей дядя. Чтобы возместить мрак этой прозы, она ставит Кларнетовый концерт Моцарта, K. 622, — ради золотого света, который льётся из его экстатического звучания.

Перед тем как лечь спать, она закрывает на кухне окно и опускает плиссированную штору. Пока она спит, Лупо никогда не приходит.

Возможно, её интуитивное ожидание гостя было вызвано не им, а наблюдателем в лесу.

Лёжа в темноте, устроив голову на подушке, она завершает день одними и теми же словами, которыми завершала каждый день вот уже много лет.

— Жизнь моя проходит, как тень. Ещё немного — и всё свершится.

Она засыпает, когда последнее слово ещё слетает с её губ.

10

Дары природы

Во вторник утром Вида встаёт в бодром расположении духа, с предвкушением и готовностью к делу. День сегодня как нельзя лучше подходит для предварительной оценки самоцветов и для поисков даров поля и леса. Летом это будут ежевика, дикая земляника и многие разновидности грибов. Сейчас, весной, ей остаётся только грибная охота.

После завтрака она проводит час в мастерской, рассматривая в лупу самоцветы, найденные накануне. Из восемнадцати сапфиров пятнадцать — зелёных или жёлтых оттенков, настолько мелкие, что почти не поддаются огранке или вовсе её не допускают. Лучше всего использовать их для украшения декоративных вещей или для недорогих многорядных ожерелий, называемых ривьерами; у неё есть клиент, который покупает такие камни фунтами. Оставшиеся три — синие и многообещающие, но перед огранкой требуют изучения.

Когда она складывает все сапфиры в галтовочно-полировальную машину, приятную тишину комнаты сменяют столь же успокаивающие гул, плеск и приглушённое постукивание маленького аппарата.

Помимо крупного камня цвета сливочной ириски, есть ещё три хризоберилла поменьше — их можно было бы назвать канареечно-жёлтыми. В необработанном виде ничто в них не обещает ни ориентированных включений, которые дали бы эффект кошачьего глаза, ни наклонных волокон, создающих астеризм и превращающих камень в особенно ценный звёздчатый кабошон. Она откладывает их для дальнейшего изучения.

Когда она отправляется на грибную охоту, то берёт с собой баллончик со спреем от медведей в поясной кобуре, хотя медведя не ждёт.

Оружия она не носит никогда, потому что в этом мире нет ничего, во что она могла бы вообразить себя стреляющей. У её дяди были винтовка, дробовик и пистолет. Он настоял, чтобы она научилась обращаться со всем этим оружием, и из уважения к нему она прошла обучение. После его смерти они лежат в защёлкнутых чехлах на высокой полке над запасами еды в подвале. Она достаёт их оттуда лишь изредка — и всегда потому, что они пробуждают добрые воспоминания об Огдене.

Она даже не пытается обозреть восточный лес, где до сих пор скрывался наблюдатель. Пока он сам не покажется, её интерес к нему по большей части исчерпан.

Она пересекает луг, подходит к северной кромке леса и входит под деревья. Низкое бруу-у-у сизых голубей сменяется гудящим свистом крыльев, когда стайки, вспугнутые её приближением, взмывают в воздух и без малейшего усилия проскальзывают сквозь лабиринт сучьев и ветвей, сквозь наслоения тени и вторжения солнечного света.

Травянистая поляна, которую она ищет, находится в полумиле от дома и меньше её собственного луга, но сокровище, за которым она пришла, ближе к дому не найти. Morchella conica обычны весной и относятся к числу самых вкусных грибов. В сезон она приходит сюда каждые несколько дней, чтобы собирать лучшие экземпляры, созревающие с поразительной быстротой. Лучше всего они, когда ещё не выросли окончательно.

У этих грибов высокие светло-коричневые шляпки с пересекающимися продольными и поперечными рёбрами. Она срезает их у основания ножки и складывает в коричневые бумажные пакеты, которые покупает для этой цели коробками; летом и в начале осени придёт пора собирать и другие съедобные грибы.

В 1953 году, через год после того, как Огден вернулся с Корейской войны, друг-индеец, шайенн, среди прочего научил его разбираться в грибах и собирать их с благодарностью к Природе. Сам этот друг — по собственному убеждению, а не по какому-либо племенному обычаю, — не хотел нарушать землю, отнимая у неё драгоценности, но именно он привёл Огдена к россыпному прииску и тем самым подарил ему будущее.

Пока Вида работает, высоко над ней по кругу скользит ястреб. Внезапно он камнем падает на поляну, ярдах в десяти от неё. Добыча — возможно, полевая мышь — живёт ещё ровно столько, чтобы жалобно пискнуть, когда хищник отрывает её от земли; умирает она уже в воздухе. Как и Вида, ястреб вышел на охоту, и хотя мышь ей жаль, она не предъявляет птице никаких обвинений.

Вернувшись домой с тремя полными пакетами, она очищает сморчки и часть откладывает к ужину. Остальные погружает в особый уксус с тонким травяным букетом; потом закупоривает их в трёх стеклянных банках, которые будут храниться в подвале.