После лёгкого обеда — салата и куриной грудки — когда она убирает вымытую посуду и приборы, до неё доносится звук подъезжающей машины. Гости бывают здесь редко; в последнее время она не приглашает никого.

Что бы сейчас ни произошло, внезапного насилия не будет. Если бы таково было намерение наблюдателя, он не стал бы три дня подряд следить за ней, прежде чем перейти к делу.

11

Он не ведает, кто она

Когда Вида выходит на переднюю веранду, старый Pontiac Trans Am — конца 1980-х — останавливается, взметнув за собой густой шлейф пыли, который тут же начинает оседать. Тяжёлая пульсация работающего вхолостую двигателя смолкает, и наступившая вслед за этим тишина, хотя и всего лишь та же самая тишина, что была прежде, кажется уже почти похоронной. Водитель выходит из машины и закрывает дверцу. Выбравшись наружу, он держит в руке ковбойскую шляпу, но, прежде чем подойти, делает паузу, чтобы водрузить её на голову точно так, как ему нужно.

Вида видела бессчётное множество таких шляп, но не может сказать, Stetson это, Resistol или изделие какой-нибудь менее известной фирмы, потому что подобные вещи её не интересуют. Судя по той точности, с какой её гость надевает шляпу и поправляет её, а также по тому, как он держится — с едва заметной развязной самоуверенностью, — Вида решает, что перед ней человек тщеславный и расчётливый, возможно нарцисс.

Будь она игроком, поставила бы сто долларов против десяти центов, что это и есть тот самый наблюдатель в лесу, который наконец-то вышел из тени, чтобы привести в действие план, на разработку которого потратил столько времени.

Лет тридцати с чем-то, высокий, сухощавый, но мускулистый, он в коричневых кожаных сапогах, хорошо сидящих хаки и светло-коричневой рубашке. Нашивка ведомства на правом рукаве и значок с именной планкой там, где в ином случае был бы нагрудный карман, Виду не удивляют. Её вообще мало что удивляет.

Он останавливается у подножия ступенек веранды.

— Мэм, я помощник шерифа округа, Нэш Дикон. Мне нужно с вами поговорить.

Он не красив и не уродлив — просто настолько неприметен, что опознала бы его при любых обстоятельствах разве что мать, да ещё, может быть, жена, если она у него есть. Ничего запоминающегося в нём нет, кроме тёмно-карих глаз, в которых Вида видит хищную алчность, сродни той, что, быть может, увидела полевая мышь, если успела встретиться взглядом с хищником, который схватил её на лугу, когда Вида собирала грибы.

— Для патрульной машины у вас очень необычный автомобиль, — говорит она.

— Моя личная машина. Я помощник шерифа, но приехал не как помощник шерифа.

— Форма говорит об обратном.

— Я только что со смены. Переодеться не успел.

— Кроме формы, у вас найдётся какое-нибудь удостоверение?

Он поднимается на одну ступеньку, раскрывает бумажник с удостоверением и протягивает его ей. Насколько она может судить, документ настоящий, с фотографией. Настоящий и лёгкий запах марихуаны.

— О чём речь? — спрашивает она.

— Лучше бы нам присесть ненадолго и поговорить.

— Насколько я помню, разговаривая с представителем закона, я имею право на присутствие адвоката.

— Как я уже сказал, мэм, я здесь не в этом качестве. И предпочёл бы, чтобы так и было.

— Предпочли бы. И всё же представились вы именно так.

Он легко обижается на её настороженный ответ на его неформальную, но вполне ощутимую демонстрацию власти, однако профессиональной выдержки у него хватает, чтобы проглотить раздражение.

— Простите, если я не с того начал.

Ей нужно выслушать его и понять его игру не меньше, чем ему — высказать всё, зачем он приехал, поэтому она отступает от ступенек.

Хотя её любимого дяди уже десять лет нет в живых, на веранде по-прежнему стоят два кресла-качалки, а между ними — маленький столик.

Дикон — всего лишь второй человек за целое десятилетие, который садится в кресло Огдена. Это скорее вторжение, чем осквернение, но Вида замечает, что стискивает зубы.

Почти минуту они сидят молча, глядя на луг, где над самыми травинками беспрестанно вьются мошки. От дяди Вида научилась пользоваться молчанием как инструментом: оно побуждает других обдумать только что сказанное или даёт им шанс взять назад ошибку, которую не следовало облекать в слова. Помощник шерифа, напротив, использует молчание так, будто это тиски, которыми можно вогнать собеседника в состояние дискомфорта.

Когда с Видой это не срабатывает, первым заговаривает Дикон.

— Сколько акров в этом вашем ранчо?

— Никогда не думала об этом месте как о «ранчо». Это было убежище моего дяди, а теперь — моё.

— Восемьдесят акров.

— Если вы знали, зачем спрашивали?

— Почти со всех сторон участок окружён федеральной землёй. Место одинокое, как ни посмотри.

— Не одинокое, — поправляет она. — Мирное.