Пятеро подростков, учеников одной из двух других старших школ округа, несут по две бутылки воды каждый — не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы вызвать минутную сумятицу. С того или другого конца перекрытого квартала оглушительно ревёт пневмосигнал грузовика, и Хосе умолкает. В толпе головы поворачиваются на звук. И в тот же миг подростки разом забрасывают Хосе десятью бутылками, а потом бросаются бежать сквозь тысячу с лишним человек, собравшихся на улице, и исчезают прежде, чем кто-либо толком понимает, что произошло.

Получив удары в грудь и по голове, Хосе ошеломлён. Он теряет равновесие. Помост для выступающих всего в семи футах над мостовой. Переносная лестница, которую подкатили к сцене и закрепили, — с металлическими ступенями и поручнями. Он спотыкается, падает на колени и срывается со сцены вниз по лестнице головой вперёд, не успев остановить падение.

Со своего места Вида не видит, что именно с ним произошло. Но по реакции других выступающих и по крикам людей в первых рядах она боится, что Хосе мог получить серьёзную травму даже при таком коротком падении. Когда грузовой гудок наконец смолкает, она пытается пробиться вперёд. Потрясение, вызванное случившимся, словно сгустило многолюдье в одно существо с тысячами нескоординированных конечностей, которые сопротивляются её продвижению.

Как и на любом большом публичном мероприятии, здесь дежурят бригады неотложки, готовые откликнуться на любую беду. К тому времени, когда Вида добирается до сцены, Хосе уже перенесли в машину скорой помощи. Взвизгивает сирена.

Мемориальная больница Кеттлтона находится в восьми кварталах отсюда. Её пикап припаркован позади библиотеки, в стороне, противоположной больнице. Если толпа начнёт расходиться, улицы немедленно забьются машинами. В когтях муки-тревоги-ужаса Вида не вполне осознаёт, что уже бежит пешком по тротуару, пока здание суда не остаётся далеко позади, на целый квартал.

Время и расстояние искажаются, как в кошмаре. Восемь маленьких городских кварталов кажутся растянувшимися в восемь миль. Хотя она молода, в хорошей форме и вынослива настолько, что способна выдержать марафон, ей кажется, будто она пробежала уже столько, что вот-вот рухнет без сил, — так сильно её сердце разгоняют и усилие, и дурное предчувствие.

Когда она добегает до больницы и, спеша, оказывается под навесом у входа в приёмное отделение, машины скорой там нет, и она понимает, что уже несколько кварталов не слышала сирены.

Пневматические двери бесшумно разъезжаются перед ней. За стойкой регистратуры сидит рыжевато-каштановая веснушчатая женщина с изумрудными глазами.

Вида говорит:

— Мой жених.

Хотя предложения Хосе она ещё не приняла, эти слова она произносит как заклинание, способное отвести зло, как просьбу и как молитву.

— Хосе Ночелобо, мой жених, с ним что-то случилось у здания суда.

Сотрудница регистратуры сострадательна и мягка, но доброта умеет причинять особую боль, когда приносит весть, которую невозможно вынести.

— Девочка моя, — говорит она, поднимаясь из-за стойки. — О боже, милая, мне так жаль. Иди сюда, присядь.

Но Вида не хочет садиться, и, хотя она читает послание в этих изумрудных глазах так же верно, как читает включения в драгоценном камне, всё равно говорит:

— Мне нужно к нему. Если я буду рядом, с ним всё будет хорошо. Отведите меня к нему.

Но отвести её не могут, потому что его здесь нет. Сотрудница обнимает её, и хотя Вида не хочет, чтобы её обнимали, потому что в таких обстоятельствах это может означать только одно, всё же сама цепляется за эту женщину так, как потерпевший кораблекрушение моряк цепляется за любой обломок, способный удержать его на плаву. Хосе сломал шею и умер либо на месте происшествия, либо по дороге. Его увезли к коронеру, который произведёт вскрытие, — и это всё, вот и всё, конец. Такова официальная версия.

14

Лунное утешение

В ту январскую ночь, когда у Виды умирает отец, полицейский, луна находится не там, где ей положено быть на небе.

С раннего детства Виду зачаровывает луна во всех восьми своих фазах, хотя больше всего её восхищает полнолуние. Ей снятся сны, в которых она живёт в замке, стоящем в лунном кратере. В других снах её скромный дом украшен множеством сияющих лун размером с бейсбольный мяч; они висят в воздухе, невесомые, как древний спутник Земли, плывущий в космосе, и, вращаясь, расступаются перед ней, этой повелительницей луны, давая ей беспрепятственно переходить из комнаты в комнату. Иногда она бредёт по речке из сна и, опуская руку в воду, вытаскивает оттуда маленькие луны, точно рыбок. Есть и сон о луге, где, пока овцы пасутся, а волки наблюдают без злого умысла, мать, умершая при родах, поднимает руку и снимает с неба луну, которая ложится ей в ладонь так, будто её огромная величина и далёкое положение были лишь иллюзией; и мама бросает луну Виде, а Вида бросает её обратно маме, и с каждым таким обменом этим шаром они становятся всё ближе, пока наконец не оказываются в объятиях друг друга.