— Не тот.

— И никогда больше не станет прежним, верно?

— Верно.

— Раньше это место никогда не было прежде всего про деньги. Даже если бы я чувствовала себя здесь в безопасности, мне этого уже не хочется. Я уезжаю. У меня есть подруга в Техасе, в одном городке — не маленьком, но и не таком уж большом. Она говорит, там всё больше похоже на то, как было раньше.

Интуиция ведёт Виду, как по натянутому высоко над землёй канату; она замерла между шагами, жаждет узнать — и боится заранее представить то, что сейчас прозвучит. В этом мгновении сходятся прошлое и будущее: прошлому предстоит обрести объяснение, а будущему — сложиться из этого объяснения.

После недолгого молчания Анна говорит:

— Тут ничего не поделаешь. Ничего такого, за что на тебя не обрушился бы ад.

— Что не поделаешь?

— На вашем месте я бы хотела знать, даже если бы ничего не могла с этим сделать. Хотя бы затем, чтобы жить дальше. И чтобы не довериться не тем людям, не отдать по неведению свои дела в руки тех, кто это сделал.

— Кто? Кто и что сделал?

— Просто поймите: если вы решите, что можете что-то предпринять, вас раздавят.

— Скажи мне, Анна.

— Для них ты ничто. Обещай мне.

Чтобы заставить женщину продолжать, Вида говорит:

— Обещаю. Меня уже раздавили. Больше не хочу.

— Тогда вы знаете, что мой отец ещё и окружной коронер.

— Да.

— Он должен был проводить вскрытие Хосе Ночелобо.

— Да.

— Только он его не проводил.

Жди, не думая, ибо думать ты ещё не готова, — говорит себе Вида.

— Санитары привезли тело без десяти пять в тот день, — продолжает Анна, — и папа расписался за приём. Я готовилась ему помогать. Я не делаю вскрытия, но я лицензированный мортициан. Пока я раскладывала инструменты, он начал осматривать объект, первым делом — повреждение шеи. Он всегда говорит во время работы, надиктовывает, что видит. И вдруг замолчал и накрыл труп. Покойного. Простите. Хосе. Папа накрыл Хосе и сказал, что он слишком важен для города, слишком уважаем, и потому мы не можем ограничиться ничем, кроме самого тщательного посмертного исследования. Он хотел найти тех санитаров, которые везли тело, поговорить с ними. Сказал, день был длинный, он слишком устал и не сможет сделать работу как следует. Он отвёз Хосе в холодильную камеру и отложил вскрытие до утра.

Вида ждёт. Тени становятся длиннее, воздух — прохладнее, а небо на востоке темнеет, уходя в более глубокую синеву.

Анна выпускает руки из-под плеч и начинает медленно водить ладонями от плеч к локтям и обратно, вверх-вниз, вверх-вниз, словно зябнет и пытается согреться. Её взгляд по-прежнему прикован к мотоциклу. Ясно, что ей не хочется здесь быть. Ей не терпится выехать на дорогу. Но, несмотря на молодость, в ней, похоже, нет того современного склада ума, который позволил бы начать новую жизнь, просто уехав из прежней и оставшись соучастницей лжи.

— Мой отец не судебно-медицинский эксперт, он просто коронер, но правила работы с уликами он соблюдает. Я никогда не прикасаюсь к… к объекту вскрытия. Разве что помогаю отцу перевернуть человека на столе. Но это был Хосе. То есть у меня в выпускном классе он вёл историю, ещё до того, как стал директором. Его все любили. У меня, ну… было на него что-то вроде девичьей влюблённости. Он был таким молодым, и вдруг его не стало. Это потрясло меня, поведение отца было странным, и это был Хосе — так что, когда я осталась одна, я вошла в холодильную камеру и откинула саван.

Анне нужна пауза.

Вида ждёт.

— Я посмотрела ему в лицо, — продолжает Анна. — Повернула ему голову, как перед этим повернул отец, и увидела то, что, должно быть, увидел он. Рану.

— Рану, — повторяет Вида.

Эти два слова отдают тем привкусом, какой бывает, когда оближешь порезанный бумагой палец.

— Должно быть, это была пневматическая винтовка, — говорит Анна. — Не пистолетик для пульки. Там была колотая рана, как от иглы.

— От шприцевой иглы?

— Да. Ранка успела затянуться сама. Её легко можно было проглядеть, если бы не одно обстоятельство: удар пришёлся с такой скоростью, что полопались капилляры, и кровь сразу пошла в окружающие ткани. Синяк был с десятицентовую монету, а в центре — маленькая точка.

Эта новость предполагает столь чудовищный заговор, что Вида не поверила бы в него, будь вестницей кто-то иной, а не эта тихоголосая женщина, чьё смятение очевидно, но крепко взято под контроль. И в то же время в самом глубоком завитке наутилуса, которым является её сознание, она давно подозревала, что смерть Хосе не была тем нелепым несчастным случаем, каким казалась. Хосе был харизматичен, умел организовывать людей, рождён был вести за собой, и правда была на его стороне — а значит, он представлял угрозу для некоторых влиятельных людей.

— То есть дротик с транквилизатором, как для диких животных.