Когда сверчки на время прекращают своё ночное славословие, Вида идёт за Лупо через участок, который она регулярно косит, а затем по тропинке к середине луга, где под гранитным памятником лежит её дядя. На этом отрезке поисков владыка волков держит нос почти у самой земли, как близорукий учёный, прижавшийся лицом к выцветшим страницам древнего тома, чтобы лучше изучить рассказ об утраченном мгновении истории.

Лупо обходит могильный камень кругом, теперь уже с поднятой головой, обозревая залитый лунным светом луг. Вида следует за ним. Он движется на юг, в конце концов пересекает грунтовую подъездную дорогу и входит в другую полосу высокой травы.

Ночь, казавшаяся мягкой, пока они были на крыльце, теперь ощущается холоднее — будто, вопреки законам физики, термоядерные звёзды во всём своём бесконечном множестве вдруг начали выхолаживать вселенную. Вида вздрагивает, пока волк неотвратимо движется к тому, что она попросила его найти.

Когда Лупо останавливается, поворачивается и смотрит на неё снизу вверх, ледяные серпы в его глазах оказываются отражением луны.

Даже спустя восемь месяцев почва здесь не осела, потому что тогда она как следует её утрамбовала. Трава полностью оправилась после раскопок.

Думая о том, как быстро Лупо нашёл это захоронение, Вида понимает: трупорозыскная собака, обученная чуять и искать человеческие останки, обнаружила бы его ещё легче. Нэш Дикон, как помощник шерифа, мог привести такое животное на её участок, пока Вида была на аллювиальном поле или где-то ещё.

Восемь месяцев назад не было ни одного служителя закона, к которому она могла бы обратиться за помощью или оправданием. Нет и теперь такого закона, который служил бы таким, как она, кроме естественного закона, по которому живёт она сама и по которому мир устраивается и исцеляется, пусть порой и медленно, с течением времени. Беда в том, что жить ей приходится от мгновения к мгновению, а следующий кризис уже стремительно надвигается.

Когда она вслед за Лупо выходит из нескошенной травы, его верная стая из пяти волков ждёт на грунтовой дороге; их шерсть серебрит лунный свет, а их заинтересованность выдают звериные блики глаз. Он ведёт их гуськом к дому, и Вида идёт следом.

Она садится в кресло-качалку, а волки довольно лежат на крыльце, причём Лупо — наверху ступеней, чтобы обозревать луг, где сверчки снова завели свой хор. Несколько раз Вида угощала волков чем-то кроме ежевики. Сейчас ей нечего им дать, да они и хотят лишь общества. Они вдыхают ночь и всю её душистую информацию. Они вздыхают и зевают. Некоторые похрапывают, но спят не все разом, потому что по природе своей они осмотрительные часовые.

Когда несколько часов спустя она просыпается, ночь уже постепенно отступает перед румянцем зари, а волков и след простыл.

18

Дочь гробовщика

В прошлом году, через неделю после праздника Четвёртого июля и через три недели после смерти Хосе Ночелобо, Вида сидит на крыльце и читает Томаса Мертона, «Семиярусную гору». Уже надвигаются сумерки, когда приближающееся рычание двигателя заставляет её оторвать взгляд от страницы. Ухоженный винтажный мотоцикл — Big Dog Bulldog Bagger, туринговый байк с широким обтекателем и большими боковыми кофрами — сворачивает с подъездной дорожки и выкатывается на лужайку, где и останавливается.

Мотоциклистка ставит байк на подножку, оставляет шлем на Big Dog и подходит к ступенькам. Ей лет двадцать с небольшим; молодая блондинка со свежим лицом и глазами сине-лилового оттенка, как у отполированного флюорита. Вида уже видела её раньше, но не может вспомнить где и когда.

— Я Анна Лагаре. Мой отец, Герберт, держит похоронное бюро. Я бы позвонила заранее, но у меня нет вашего номера.

— Его почти ни у кого нет. Поднимайтесь.

Когда Анна Лагаре устраивается во втором кресле-качалке, она говорит:

— Здесь красиво. Для человека тут есть всё, что ему вообще может понадобиться.

— Даже больше чем достаточно, — соглашается Вида. — Это наполняет тебя.

Гостья смотрит на ладони. Они кажутся чистыми, и всё же она проводит левой по правой, правой по левой. В ней есть что-то не от мира сего, словно какое-то заклятие вынудило её прийти сюда и теперь она ждёт, когда ей откроется цель этого прихода. Помедлив, она говорит:

— Мой отец готовил тело Хосе Ночелобо.

— А десять лет назад — тело моего дяди.

Анна Лагаре столь же прямолинейна, сколь и тихоголоса.

— Вы не пришли на прощание.

— Нет.

Гостья поднимает взгляд от своих рук.

— А потом я видела вас на кладбище, когда Хосе… когда его опускали.

— С закрытым гробом я ещё могла справиться.

Анна обхватывает себя руками, пряча кисти между плечами и туловищем.

— Люди говорят, он был так счастлив… то, что было между вами.

Вида откладывает книгу на столик между креслами.

Кивнув так, словно они только что о чём-то условились, Анна смотрит мимо крыльца — на свой мотоцикл. Кофры турера, должно быть, полны, потому что к задней части сиденья притянут ремнями чемодан.

— Думаешь, всё хорошо, всё идёт себе тихо и удобно, а потом что-то случается — и ты видишь правду, и уже даже не узнаёшь, где находишься.

— Чего именно ты не узнаёшь?

— Хотя бы Кеттлтон. Он ведь уже не тот, правда?