В эту среду, спустя одиннадцать месяцев после смерти Хосе, менее чем через сутки после того, как Нэш Дикон сказал Виде, что ждёт от неё покорности, после того, как она проспала в кресле-качалке, пока волки делили с ней крыльцо, а проснувшись, обнаружила, что они исчезли, она слишком напряжена, чтобы продолжать придавать форму хризобериллу «кошачий глаз», который прежде распилила на плоскую заготовку. Такая работа требует сосредоточенности и терпения.

Она не собирается сидеть и ждать возвращения Дикона, потому что это и было бы своего рода покорностью. Подчиняться ему хоть в чём бы то ни было она не намерена. Он может не прийти сегодня, а может, и завтра не появиться. Он достаточно макиавеллиевский, чтобы мучить её отсрочкой. Она не станет тратить дни, ожидая его возвращения, пока час за часом её нервы натягиваются, как скрипичные струны. Ей нужно быть занятой.

Хотя обычно она не вернулась бы на россыпной прииск ещё две недели, она отправляется туда с баллончиком спрея от медведей в кобуре на бедре и с двумя бутылками холодной воды в маленькой термосумке. Ранний лес полон птичьего пения; свет и тень ткут в нём свой узор.

При её приближении белки взбегают по растрескавшейся коре стволов — не на самую высоту, где безопасно, а лишь настолько, чтобы с интересом наблюдать, как она проходит мимо.

В этой глубокой тени буйно растут герань узловатая, вифлеемский шалфей и пульмонария. Среди тёмно-зелёных листьев и белых цветов триллиума кормится рыжая лисица. Заметив Виду, она с серьёзным любопытством следует за ней, петляя среди куртин триллиума, белого воронца и папоротников, среди которых наконец исчезает.

С лопатой на аллювиальном поле и с промывочным лотком у кромки реки она проводит пять часов. Первые три не приносят ей ничего, кроме пользы от физического труда, но за последние два часа она намывает три важных драгоценных камня, которые за столетия, если не тысячелетия, выветрились из породы, державшей их в плену. Как кристаллы корунда, то есть природного оксида алюминия, они, строго говоря, сапфиры, но с одной оговоркой. Ювелирные кристаллы корунда бывают всех цветов радуги; однако если розовый сапфир содержит достаточно хрома, чтобы стать красным, его уже называют рубином. В необработанном виде эти три рубина так велики, что каждый после правильной огранки может дать камень весом свыше десяти карат.

Как обычно, засыпав раскоп и спрятав свой инструмент, она, прежде чем идти домой, присаживается у самой воды, смачивает в реке каждую находку и держит её на ладони, чтобы понять не только то, что можно увидеть, но и то, что она заставляет её чувствовать. Дядя называл это «видаанализом». Сперва он употреблял это слово шутливо, а позже — уже с изумлением и уважением. Даже на этой ранней стадии, благодаря какой-то таинственной силе восприятия, которую не может объяснить даже сама Вида, она почти всегда безошибочно угадывает потенциал любого необработанного драгоценного камня. Помимо конечного веса в каратах, ценность самоцвета определяют три вещи: цвет, чистота и огранка. Она уверена, что все три эти красавца окажутся насыщенного цвета и безупречной чистоты. В огранке она не ошибётся.

За свой труд она получила великую ценность, и она благодарна. Если знаки и предзнаменования действительно существуют, то три больших ярких рубина можно истолковать как обещание: за каждую тёмную фигуру, входящую в её жизнь, вроде Нэша Дикона, ей будет дарован свет, причём втрое.

Когда Вида возвращается домой, отпирает оба засова и входит внутрь, она сразу идёт в мастерскую. Три камня она кладёт в ящик, где ячейки сортировочной решётки выстланы белым бархатом.

После такого дня труда ей нужен горячий душ, но сперва она заходит на кухню, чтобы достать из холодильника бутылку чая.

В центре обеденного стола стоит белая чаша с дюжиной красных роз, искусно уложенных с нежными папоротниками, — работа умелого флориста. Нэш Дикон был здесь.

22

Гадалка

Виде десять лет, когда черноволосая женщина платит Вэнсу Бёркхардту наличными вперёд за три месяца и въезжает в покосившийся дом, стоящий на его участке, прямо через окружную дорогу от въезда на огденовские восемьдесят акров. Эта квартирантка — неизменно в канареечно-жёлтых кроссовках и безупречно белом балахоне с капюшоном — скользит туда-сюда, словно призрак человека, довольного тем, что умер, и с удовольствием бродящего по свету. Она ездит на потрёпанном белом микроавтобусе Volkswagen, на обоих бортах которого изящной каллиграфией выведены одни и те же слова: С милосердием взирайте на тех, кто страдает, кто борется с трудностями, кто беспрестанно пьёт горечь этой жизни. Во дворе перед домом она вбивает в землю два высоких железных шеста и натягивает между ними сапфирово-синее полотнище, украшенное серпами луны и серебряными звёздами; на нём медным письмом выведены семь интригующих слов: Здесь вам откроют правду и будущее.

Три дня подряд Вида доходит до конца частной дороги Огдена и усаживается в траве у обочины, где жёлтые бабочки исполняют безмолвный воздушный балет. Она смотрит, как жители округа с удивительной частотой наведываются к гадалке.

На четвёртый день Вида переходит шоссе и поднимается на крыльцо, где сидит женщина.