— Вроде того, только не совсем. Если его хотели убить, это был не транквилизатор. Какой-то токсин, возможно, быстродействующий нервно-паралитический агент.

— Ты сама себя слышишь?

Анна встречает её взгляд.

— Да. И мне самой страшно. Я так мало знаю — и всё же знаю слишком много.

— Если там был дротик с иглой, он у твоего отца?

— Скорее всего, нет. Он вошёл в мышцы вокруг шейных позвонков. У Хосе, вероятно, сразу отказали ноги — из-за параплегического спазма. Дротик, может быть, выскочил, когда он падал. Выпал, его затоптали, сломали, отпихнули в суматохе.

— Или кто-то понимающий быстро подобрал его и сунул в карман, — говорит Вида. — Кто-то из тех, кто стоял на сцене.

— Теперь возможно всё, — говорит Анна, и кажется, что её флюоритовые глаза становятся не такими синими, уходят в более тёмный фиолетовый.

Не в силах больше усидеть на месте, Вида рывком встаёт с кресла-качалки. Идти ей некуда. Она подходит к перилам и смотрит в сторону могильного камня дяди.

— Я была там. Выстрела я не слышала.

— Пневматическая винтовка стреляет очень тихо.

— Где был стрелок?

— Должен был находиться позади Хосе. Но если бы это был кто-то на ступенях, остальные увидели бы, кто это сделал.

Вида кивает.

— Значит, это был кто-то в здании суда.

— Не из Кеттлтона, — говорит Анна. — С модифицированной пневматической винтовкой такого рода, да ещё и с одним настолько точно положенным выстрелом — это мог быть только профессионал, да ещё дьявольски меткий.

Виде приходит ещё одна мысль.

— Выстрел рассчитали так, чтобы казалось, будто Хосе потерял равновесие именно в тот миг, когда в него попали бутылки с водой, брошенные теми ребятами. Они были частью этого. Или их использовали, а они сами не знали, что их используют.

Это осознание ведёт к другому, ещё более страшному. Но прежде чем Вида успевает произнести его вслух, её гостья встаёт с кресла-качалки.

— О боже.

Пока темнота медленно насыщает восточную часть неба, а закат окрашивает уходящий день в кораллово-розовые и шафраново-золотые тона, белая пума — та, кого зовут Азраил, — выходит из высокой травы к югу от дома и останавливается на подъездной дороге, чтобы оглядеть луг, дом и двух женщин на крыльце.

19

Вести от мёртвых

Здесь, в этом безрадостном июле, когда со смерти Хосе ещё не прошёл и месяц, Вида, стоя на крыльце рядом с Анной Лагаре, не может не думать о том, что, если явление белой пумы и есть знак надвигающейся смерти, предупреждение пришло слишком поздно. Хосе уже в могиле, и никто не отвалит от неё огромный камень, и никакое яростно сияющее небесное существо не возвестит воскресения.

Тело большой кошки гибкое и гладкое, ноги мускулистые, морда плоская, уши настороженно подняты. Длинный хвост густо покрыт шерстью, тяжёл и служит ей для равновесия, когда она крадётся, мчится, прыгает, карабкается. Острые крючковатые когти втянуты в мягкие подушечки лап, но в любой миг могут вырваться наружу и вспороть добычу, хотя её сородичи обычно убивают одним точно рассчитанным укусом мощных челюстей. В сгущающихся сумерках её блестящая белая шерсть словно светится изнутри.

Дядя многому научил Виду о пумах и вообще о кошках, чтобы она относилась к ним с должным уважением. Она не поклоняется самой Природе и ни одному из её созданий, как египтяне четыре тысячи лет назад поклонялись богине-кошке наряду с другими божествами. В той далёкой стране и в ту далёкую эпоху, когда умирала домашняя кошка, члены семьи в знак скорби сбривали себе волосы. Обычно кошку мумифицировали, а нередко мумифицировали и мышей, чтобы положить их с ней в гробницу — как пищу для следующей жизни.

Вида настолько поражена видом этого огромного зверя-альбиноса, что понимает, почему люди способны приписывать подобному существу сверхъестественные силы, особенно в те времена, когда чувствуют, что институты, на которые они привыкли опираться, их подводят. Желание мира и жажда прикоснуться к чему-то запредельному в этом мире войны и настойчивого нигилизма — желание человеческое и здравое.

— Это всего лишь пума, — говорит Анна. — При всех историях, которые о ней рассказывают, это всего лишь пума.

По тому, как это сказано, Вида понимает: Анна не почувствует себя в безопасности, пока не окажется в дороге. Более того, возможно, она подозревает, что даже милый городок в Техасе слишком близко, чтобы оградить её от сил, действующих в Кеттлтоне. Хочет она того или нет, а перед собой она видит знамение.