В ту ночь, когда Вида становится сиротой, соседка, миссис Валенски, такая же милая и сморщенная, как изюмина, сидит с ней, пока отец не вернётся с дежурства, заканчивающегося в полночь. В 10:07, если верить часам у кровати, Вида просыпается, потому что чья-то рука отводит волосы с её лба. Она рывком приподнимается на подушке, но в комнате никого. Спустив ноги с кровати и сев на край матраса, она слышит, как отец пять раз произносит её имя, и с каждым повторением голос его звучит всё мягче. Хотя в этот час спальня обычно погружена в темноту, теперь её отчасти открывает мягкий серебристый свет, а оставшиеся тени не чёрные, а тёмно-синие — или такими она будет помнить их годы спустя, — потому что луна огромна и заключена в раму её окна. Это окно без занавесок выходит точно на север, и прежде луна никогда не оказывалась в его раме.

Вида знает, что не спит, хотя этот миг пронизан странностью сна. Она вылезает из постели, подходит к окну и смотрит на громадную луну, которая, кажется, срывается со своей орбиты, на мир, омытый её жутковатым сиянием. Хотя она знает, что должна бояться, страха нет. Она сворачивается клубком в большом кресле и натягивает на себя вязаный плед, перекинутый через подлокотник. В сиянии луны, оказавшейся не на своём месте, она чувствует себя в безопасности и вскоре снова засыпает.

Немного спустя после полуночи её будит миссис Валенски; она входит в комнату в жёлтом веере света из коридора, разговаривает с Богом, просит Господа о помощи, и голос её дрожит от волнения. Старая женщина видит пустую постель и Виду, пробуждающуюся у окна. Кресло достаточно велико и для женщины, и для ребёнка. Миссис Валенски садится в него и заключает девочку в объятия. Полная луна теперь уже в другой части неба, там, где ей и место, и из этого северного окна её не видно. Луна ушла, и отец Виды — тоже.

15

Белая федора

Хотя со смерти Хосе Ночелобо прошло уже одиннадцать месяцев, визит помощника шерифа Нэша Дикона связан с этой трагедией. Вида этому не удивляется. С того страшного дня у здания суда всё, что происходит в её жизни, тесно связано с тем жестоким событием. Последствия смерти Хосе приходят малыми кругами и большими волнами, и она ждёт, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем последняя из них прокатится над ней, уступив место чему-то хорошему и чистому. Рано или поздно жизнь всегда предлагает нам светильник, чтобы оттеснить тьму, которую человечество так давно внесло в этот мир, — светильник, если только мы способны его увидеть и схватить; так говорил её дядя, выудивший её из городского ила.

Когда за распахнутым кухонным окном догорает последний свет дня, она ужинает феттучини, присыпанными пармезаном, и горошком в масляном соусе, с горкой сморчков — одних из самых вкусных грибов на свете.

В её нынешнем настроении Симфония № 40 соль минор Моцарта — идеальное сопровождение к ужину. Она думает о том, что Лупо думает об этой музыке, если он сейчас где-то поблизости, в ночи, и подумывает навестить её.

После ужина она уходит в библиотеку. «Моби-Дик» ей сейчас больше не по душе. Она возвращает книгу на полку — возможно, навсегда, — и берёт «Грозовой перевал» Эмили Бронте, который читала уже дважды, хотя и не питает иллюзий, будто Хитклифф способен подготовить её к человеку вроде Нэша Дикона. Этого помощника шерифа она понимает и к встрече с ним вполне готова.

На тринадцатой главе она засыпает в кресле и видит во сне Лупо. Она в Кеттлтоне, куда вторгся туман — как предвестие моря, которое когда-нибудь поднимется сюда после катастрофического сдвига в очертаниях земной коры. Кроме бледного сияния полной луны, которую туман скрывает, но в то же время слабо пропускает в каждую улицу и каждый унылый переулок, в городе не горит ни один огонь. Вокруг тишина, будто всех жителей смыло отсюда и унесло в братскую могилу в какой-то ужасной бездне. Она отчаянно хочет оказаться в тепле и безопасности своего каменного дома, но город устроен не так, как она помнит, и вообще этот Кеттлтон — изменчивый лабиринт, который беспрестанно перестраивается. Она чуть не зовёт дядю на помощь, чтобы он указал ей путь, но её поражает мысль: если он откликнется и явится, значит, она так же мертва, как и он, и никогда не выберется отсюда. Вместо этого она слышит собственный шёпот: «Лупо». Не успевает она повторить его имя громче, как он возникает из тумана, а глаза-фонари его светятся самым тёплым светом, какой ей доводилось видеть.

«Грозовой перевал» соскальзывает у неё с колен и падает на пол библиотеки, когда она просыпается и подаётся вперёд в кресле. Он рядом. Она знает — не зная, откуда это знает, — что он рядом.

Она идёт на кухню, где оставила окно открытым, но Лупо там нет. Она ждёт. Произносит его имя. Но он всё не появляется.